Перепись 1769 года

- Я хочу, чтобы вы поняли, Лионель. Вы читали книги - они лгали вам. Вы слушали речи просвещённых друзей - их речи были ложью. Только зеркала не лгут, но не все умеют в них смотреть. И не все могут вытерпеть правду зеркал. Вы по-прежнему согласны увидеть будущее?

- Ради вас, Беатрикс, я согласен на всё.

- Возьмите мазь из чаши и смажьте свои веки. Это избавит вас от обманчивых впечатлений.

Мазь странно холодила пальцы, а в глазах от неё стало покалывать. Поморгав, Лионель увидел, как всё перед ним изменилось.

Зеркала трельяжа неожиданно углубились, стали бездонными, как пропасти, в которых клубилась прозрачная мгла. Он с изумлением осмотрел свои ладони - ногти вытянулись и заострились, а кожа помертвела, подёрнулась серой патиной. Но стократ большее потрясение ждало его, когда он поглядел на Беатрикс.

Спальня красавицы, уютный уголок любовного томления, была теперь большим залом с высокими окнами, наполненными тьмой; крестообразные своды терялись вверху. Мебель пропала. А баронесса.

..

Из зеркала подул холодный ветер, и её золотые волосы зашевелились, как морские волны. Нефритовые глаза огромны как озёра, лицо дышит ослепительной, нечеловеческой прелестью. Платье, подобное античной тунике, из белого сделалось пламенно-красным, оно переливалось золотом на сгибах, и под ним угадывалось тело прямо-таки убийственного совершенства.

- Господи... - прошептал Лионель, потеряв всякую самоуверенность.

- Вы видите меня такой, какая я есть на самом деле, - голос Беатрикс обрёл упоительную бархатную звучность, и вместе с тем - подчиняющую силу.

- Глядите в зеркало, Лионель. В зеркало! - голос стал повелительным.

Её рука с царственной грацией взяла шар из лунки и пустила его по жёлобу против хода часовой стрелки. Мерцание катящегося шара завораживало.

- Будущее неподатливо, Лионель, - голос пронизывал тело, сковывая члены ледяным ознобом. - Оно смутно и неясно, оно не определено. Но вы - вы, кто пытается рассчитывать его наперёд - придаёте ему зримые черты.

Овеществившись, оно становится независимым, и только напряжением воли, для вас недоступным, можно его исправить. Исправить, но не изменить. Даже мне это не под силу. Может быть, вы поймёте мою боль и мою скорбь, которую я испытываю, глядя, что вы уготовили людям, ещё не родившимся.

Зеркало вслед её словам наливалось грозовой чернотой. Лионель словно сидел в эркере о трёх окнах и выглядывал сквозь них куда-то наружу. Себя он в зеркале больше не видел.