Перепись 1769 года

- Вот видите, как легко понять друг друга, если быть благоразумным. Я не сержусь на вас, мэтр Лерон - вами руководил священный долг подданного. Берегите здоровье и помните - нет хуже болезни, чем служебное рвение... Но мы чересчур много говорим о делах! Давайте о прекрасном - о стихах, о музыке, о живописи!..

Дирк испугался, как бы лейтенант не приказал ему беседовать о живописи. Двух слов не свяжешь и стыда не оберёшься! а не угодишь своим простецким разговором баронессе - пальцем ткнёт, и куском подавишься.

Ох и сила у неё! инспектора срубила, как былинку.

В голове Лионеля замелькали полотна Греза и Буше, обрывками понеслись строфы Мальфилатра из поэмы "Нарцисс на острове Венеры", какие-то идиллии и пасторали. Мэтр Лерон, невежа-буржуа, получил по заслугам - кому вздумал грозить драгунами! Нет, милейший инспектор, так крепостей не берут. Планомерная осада и тонкий подход. Не может быть, что баронесса равнодушна к ухаживаниям - будь ей всё равно, предстала бы морщинистой и дряхлой.

А значит...

Выбирая в уме между стихами о проказах нимф и сатиров и теми, что описывают шаловливых дев и вертопрахов-удальцов, Лионель заговорил так:

- Вы слышали историю о праведной отшельнице, что посвятила себя Господу и зареклась до гроба не...

Он не сомневался в успехе. Руководство отрядом можно поручить Дирку - это надёжный служака, он не подведёт. Оставить при себе денщика и задержаться в Гартенхале дней на несколько. Позже это можно объяснить ротмистру нездоровьем.

Приступ лихорадки, жар - сердечный жар!.. понадобилось провести сколько-то времени в постели. Беатрикс, как бы не изображала неприступную, расположена к нему - допустила ночью к себе в спальню, доверилась в сокровенном. Ещё одно усилие, и она уступит.

Но тут вскочил со стула Рено.

Он полностью, всем существом уразумел, что сказки о Счастливой Госпоже - правда. Она светла и милосердна, она - само совершенство. Она так добра, что отпускает их на волю, словно птиц из клетки в богородицын день.

Это последнее обстоятельство и было для Рено больней всего; если ночью он страшился оказаться её пленником и вечно унывать в туманных стенах, откуда нет выхода, сейчас он боялся, что его выгонят, как сорванца, без спроса забравшегося на барскую кухню - выпроводят взашей, не дав надышаться сладостью, разлитой в воздухе, не дав насытить взор великолепием, вышвырнут в постылую обыденность, где слякоть, дождь и вечная казённая работа.