Перепись 1769 года

Расшатанное колесо взвизгнуло, чуть приостановилось и с натугой наехало на выпуклый черепок разбитого кувшина, лежащий в грязи. Черепок глухо треснул, рассыпаясь на мелкие осколки, а телега, покачнувшись, продолжила свой путь.

"Вот оно, - сами собой поплыли мысли, - колесо Фортуны. Всемирное незримое колесо повернулось, и наши черепа, как глиняные черепки, треснут под великой тяжестью неумолимого рока".

Но глухи скалы, безответен брег

И страшен волн неотвратимый бег...

"Откуда я помню эти стихи?.

. где я мог их слышать?"

Казни аристократов и врагов народа наскучили парижанам, даже утомили их, и у гильотины собралась довольно мелкая толпа - то были завсегдатаи, любители кровавых зрелищ, смакующие поведение каждой жертвы и сравнивающие между собой волнующие сцены.

Несколько мужчин в грубой одежде и с грубыми лицами пересмеивались и громко разговаривали друг с другом резкими хриплыми голосами. Высохшие, костлявые вязальщицы с птичьими носами и неизменными клубками шерсти в корзинках.

Эти ведьмы, эти беспощадные парки кричали: "Смерть!", не отрывая глаз от вязания своих чулок. Вот для них, для них, для этих немытых хамов и вязальщиц, для их свободы и прав лучшие люди, соль земли, отдали свои жизни, сложили свои головы, как клубки в корзинку. Ради этих кухарок, которые будут управлять государством?!..

А в большой корзине, стоящей на помосте, виднелись круглые, лохматые, перепачканные ярким, красным.

..

Вжжик! - с резким звуком падал сияющий нож гильотины.

- Хааа! - нутряным воем вторила ему толпа.

И ещё раз - вжжик!

- Хааа!

И ещё.

Граф ждал своей очереди спокойно, потому что не было смысла жить дальше.

Увели на помост человека, стоявшего перед ним; сзади всхлипывала тоненькая девушка. Оглянувшись раз и другой, бывший граф пристально вгляделся в её заплаканное лицо.

- Я видел вас, - проговорил он в изумлении. - Я помню вас.

- Может быть, нам объявят помилование? - полным слёз голосом спросила она.

"Мари де Сен-Шаман, пятнадцати лет, дочь бывшего виконта, - память подсказала то, что он слышал в тюрьме Сен-Лазар, когда их выводили во двор, под охрану конных жандармов, для отправки в Консьержери. Но дело было не в имени. Её лицо. Её волосы. Сейчас ей обрежут волосы!..

"И мне тоже, - подумал он. - Сначала дёрнут, думая, что это парик, а потом поймут, что это мои собственные волосы".