Контрмарш для Трёх Миров

Не успела Авдотья ещё додумать до конца, а ноги уж несли наружу, из сеней, во двор, едва успела прихватить свечу.

В клети раздался грохот, дверь пискнула, распахнулась на пяточку — змей в обличье голого Максима стоял на пороге. Авдотьино сердце подскочило под горло, спиной вперёд она отшагнула от сеней прочь, подняла свечу, словно бы она могла защитить, а непослушной левой рукой всё пыталась перекреститься. Но змея крест больше не пугал — ухмыляясь во весь рот, полный острых нелюдских зубов, надвигался на девчонку.

Закричать, позвать на помощь Авдотья не могла — голос будто насовсем пропал. Взгляд искал укрытий, а где от нечистой силы спрячешься? В церкви разве... да он замкнута на ключ, и добежать-то до неё змей поганый не даст — вон какой здоровый, в два прыжка догонит! В отчаянии Авдотья метнулась за поленницу. Схватилась за торчащую берёзовую чурку, та вывернулась, за ней следом посыпался весь «колодец». Ну всё, сейчас дошагнёт и схватит...

Поленница о чём-то напоминала, но со страху Авдотья не враз сообразила: можжевельник! «От злого духа поможет, здоровой будешь», — так говорил Васюха.

От злого духа? Так вот же он, злой-то дух, вот прямёшенько перед ней!

Нырнув за оставшиеся ряды чурок, Авдотья на ощупь разыскала две веточки, наспех засунутые в самый низ поленницы. Змей уже навис над ней, перегнулся сверху, меж зубов мелькнул узкий длинный язык — и не змеиный, и не человечий... Авдотья сунула можжевеловую веточку к свече, затрещало пламя, выжигая свежую смолу, потянуло острым и пряным запахом дымка.

Змей будто на стену налетел: замер, ткнулся рукой, но протянуть дальше не смог, забился, словно рыба в сети. Авдотья, сама не своя от страха, сунула ему прямо в лицо тлеющую веточку:

— Чур меня, чур! Подавись, нечистый! Господи, благослови!

Ничего больше из молитв она вспомнить не могла. Но и без того змей вкусил сполна целебного дыма — отступил, раззявил зубатую пасть, а кричать не крикнул, начал таять, будто чёрный дым, и наконец вовсе развеялся.

Авдотья выпустила из пальцев догоревшую веточку, а вторую так и зажимала в кулаке. Свечу она уронила, да и немудрено — руки тряслись, будто у пьянчужки.

— Вороже-ейка! — визг Лукерьи переполошил собак по всей улице. В доме бухнула дверь, застонали половицы — хозяин соскочил с кровати, вспыхнул рыжий огонёк в окне. А Лушка продолжала верещать, крутясь на пятке, будто волчок, и прихватив руками простыню, что была ей вместо рубахи.