Контрмарш для Трёх Миров

— Только одно ещё, — добавил Опарин, — чтобы всё это было для вас возможно, вам надо учиться. Школу окончить.

— Кто меня возьмёт-то в школу, — вздохнула Авдотья.

— У нас сейчас повсюду обязательное обучение вводят. Все дети в школу идут, а взрослые, которые читать-писать не умеют, особо учатся. Вы-то грамотная, вам можно сразу в третий, в четвёртый класс. В школе ведь не только читать учат — много всего ещё...

Авдотья оживилась:

— А ты, поди, в гимназии учился? Вон как пишешь ловко да красиво.

— Я и университете успел поучиться, — улыбнулся Михаил и, вдруг помрачнев, умолк. Увидел тревожные Авдотьины глаза, с усилием закончил:

— Я ведь в социал-демократах состоял ещё с гимназии. А в университете друг мой, давний приятель, меня полиции выдал... Ну да ладно, дело это прошлое.

*

Так, за разговорами в тёплом уткэне он впервые за время жизни у Басая пропустил закат. Увлёкся, рассказывая, и забыл о времени. Очень уж не хотелось хозяевам свою хворь показывать — помочь всё одно не смогут, для чего зря и волновать.

Приступ боли на сей раз был такой, что он едва не свалился в очаг; в глазах потемнело, на миг трудно стало различить, где верх, где низ. Он зажмурился, а казалось — навеки ослеп. В попытке удержаться хоть за что-то взмахнул рукой будто в пустоте — и почувствовал крепкую руку Авдотьи:

— Чего ты, Игнатьич? Эй, да ты слышишь ли?

Боль ушла не сразу, но после первого приступа немного отступила, Михаил смог открыть глаза:

— Прошу прощения, голова что-то закружилась.

.. Я выйду подышу.

Кое-как, путаясь в ногах, он выбрался из уткэна. Холодный воздух обрушился потоком, на миг выбил дыхание из груди. Михаил заставил себя вдохнуть раз, другой; серая муть перед глазами поредела, стали видны в ранних сумерках лиственницы по краю прогалины, лежащая на боку нарта, шалашик для охотничьей утвари, оставленные Басаевым псом следы на свежем глубоком снегу... Боль откатывала, оставляя после себя, как всегда, сперва муторную слабость, но это уже можно было победить холодным умыванием и крепким чаем.

Михаил черпанул горстью снега, растёр по лицу, ощутил, что щёки горят, а пальцы, наоборот, ледяные...

На порог выскочила Авдотья:

— Игнатьич, ты живой? Охолонул? — Обошла его, тревожно заглянула в лицо:

— Лихорадка у тебя, что ли? Так идём в тепло!

— Нет, Авдотья, всё уже хорошо, — с трудом прохрипел Михаил, ещё раз протёр лицо снегом. — Мне на воздухе легче.