Контрмарш для Трёх Миров

Пробираясь между шпалами, она двинулась внутрь; что ни шаг останавливалась, прислушиваясь — не трещат ли крепи, не сыплется ли где грунт, не слышно ли движения змея... Да не так уж легко и услышать его: Аждаха может так человека заморочить, что и не догадаешься, пока не станет поздно. Потому и надо идти вдвоём: разным людям не может померещиться одно и то же, тут и ясно станет, где морок, где правда.

Идти было трудно, и только шагов через сто Авдотья вспомнила о Григории. Оглянулась: вот он, позади. Ух, гора с плеч!

— Там дальше, Евдокия Северьяновна, дыра, вы примечайте, — он показал рукой вперёд.

— По правой стороне будет щель, вниз на два горизонта обрывается, тут надо в оба глядеть. Может, всё же я первым пойду?

— Нет, Григорий Осипыч, говорено уже. Если с вами что приключится, я вам помочь не сумею, а вы меня вытащите.

— Ну, воля ваша, — вздохнул добрый молодец. Авдотья повернулась вперёд и подняла руку как могла высоко — так лампа освещала подальше.

Обрыв явился откуда ни возьмись: только вот, казалось, глядела в ту сторону, и вдруг впереди в двух шагах вместо накатанной почвы — чернота.

И рельсы оторваны, будто топором обрубили. Авдотья встала: куда теперь-то?

— Пришла? — запрыгал эхом шепоток. Лампа дрогнула у Авдотьи в руке: впереди, на той стороне провала, выросла невесть откуда девка. Рослая, гибкая, что твоя плеть, и глаза такие приманчивые... Эй, постой-ка, не гляди туда! Это всё морок!

— Боишься, — усмехнулась девка. Видно, поняла, отчего Авдотья головой трясёт. — Ну, коль пришла, оставайся тут, со мной, будем век вековать, — и снова разлыбилась, а мордашка-то до чего злобная! И клычищи из-под губы кажутся.

.. и язык-то у ней не людской — длинный, развилочкой...

Хотела Авдотья обернуться, крикнуть Григорию, чтобы оберёгся, — не успела: ткнуло её в спину — и полетела навстречу холодная колодезная тьма. А сверху, будто капли, догоняли слова:

— Котёночек мой, Гриша, до чего же ты умница!

И смех.

*

О воду Авдотья ударилась, будто о каменную стену, на миг оглохла.

А когда вновь ощутила руки-ноги, уже плыла в холодном потоке. Утиная лапка не подвела: дышалось ей легко, словно на вольном воздухе. Лишь холод с каждым вдохом пробирался в самое нутро, лился в сердце, в горло, где-то в животе стыло, стыло... А поток, что нёс её, был на диво быстр: уже скрылось позади жерло провала, в которое она рухнула, вокруг только тьма.

Глядеть всё равно было некуда, и Авдотья закрыла глаза. Казалось, что так хоть несколько теплее.