Контрмарш для Трёх Миров

Надо только забраться заранее, устроиться так, чтобы потом не шевелиться — силуэты на фоне неба будут видны, да и шум в ночи разносится куда как хорошо. На крышу Уразбай заранее притащил толстые гилямы и старую рогожу — укрыться от ночного холода. Сразу после заката, таясь, как воришки, Авдотья с Романом пробрались по приставной лесенке на наблюдательный пост, устроились на самом краю, чтобы видеть весь айван, и затихли. Ночь падала прохладой на оазис и дальние, едва видимые горы, затихали дневные птицы и просыпались ночные.

Под крышей медресе застонал сыч. Мявкнула кошка и следом зашипела злая ругань. Скрипнула дверь в доме Закиржона — хозяева запирались на ночь. Немного померцал свет в окне за резными ставнями и угас — попили чаю и легли спать. Завтра по темноте вставать на работу…

Авдотья задремала, а проснулась от того, что затекла неудобно вывернутая рука. Тихонько перевалилась на другой бок, растёрла руку. Роман лежал неподвижно, как памятник, не отрывал глаз от соседнего айвана.

Авдотья легонько тронула его за рукав:

— Ну что?

— Пока ничего, — шепнул Роман. — Девчонка не выходила. Ждёт, видно, когда родители уснут. До полуночи ещё, — он глянул в ночное небо, — час, не меньше.

— Ага, — Авдотья со вздохом наново устроилась на гиляме, подвернув под себя вторую руку. Наган лежал рядом, готовый к делу.

*

Отец дольше обычного ворочался и кашлял перед сном, и Дильназ измучилась ждать, пока он захрапит. После этого хоть из пушки пали — отца не разбудишь.

Можно встать, накинуть халат и платок, скользнуть ногами в туфли, приоткрыть заранее смазанную в петлях ставню и выбраться в айван.

Подошла полночь, потом прошла, на улице было тихо, только на крыше соседнего дома возился кто-то — кошка, а может, сыч. Камиля не было. Дильназ в волнении ходила по айвану взад-вперёд, потом села на гилям, потом встала перед дверью, замирала и прислушивалась всякий раз, как снаружи раздавался какой-нибудь ночной шум. А потом, когда уже не было душевных сил ни сесть, ни пошевелиться, сверху обрушились будто дождь, незрелые абрикосовые завязи, а следом за ними — Камиль.

Спрыгнул с забора, притянул к себе, обнял, сорвал привычно платок, зарылся лицом в завитки волос на затылке, зашептал сбивчиво и жарко. Дильназ обхватила его, прижала к себе, запрокинула голову, ища губами его твёрдые прохладные губы.

— Попугайчик мой, скучала? — мягкий голос Камиля рассеял все вечерние душевные муки и тоску Дильназ.