На перевале

Он стукнул несколько раз в дверь, сначала робко, потом — громче, но, хоть и слышал за ней голоса, к двери долго никто не подходил.

— Чаво те? — наконец открылась ставенка, и в нее выглянула круглолицая молодая женщина.

— Мне бы гостиницу, — Гидеон улыбнулся. — Есть у вас такая?

Женщина в чепце и желтом платье, наверное, была симпатичной, если бы не презрительно поджатые губы и сморщенный носик.

Из открытой ставни вкусно пахло кашей, хлебом, мясным духом, дымным теплом очага, и тело тут же отозвалось, заныли стертые усталые ноги, страшно захотелось в это душное тепло, к огню.

— У нас нету. В Ланне есть. Туда и иди! — с этими словами она захлопнула ставню, даже не выслушав ответа.

Гидеон поморгал. Не больно-то это было вежливо! А ведь ему бы и сарай сошел, и коровник — да он даже сказать о том не успел.

По крайней мере, его не побили, не приняли за опасного бродягу или разбойника… Только вот сил тащиться дальше уже не было, а ливень не утихал — как назло.

В нескольких домах ему не открыли вовсе, а в последнем, куда он постучался, хозяин посоветовал идти во-он по той тропинке, дотопаешь, не бойся, на самом краю, значится, живет, сам увидишь, всех пускает без разбору!.

.

Кто живет на краю деревни, разумеется, разъяснить не потрудился — закрыл дверь прямо перед носом. Делать было нечего, и Гидеон поплелся в указанную сторону, хотя в темноте рассмотреть что-то, кроме едва заметных очертаний деревьев, было трудновато. Но дорога была прямой и ровной, и шла под уклон.

Он уже из последних сил передвигал ноги, когда в домишке на самом краю деревни заприметил свет.

Свет полосками проникал через неплотно закрытые ставни. Замирая, Гидеон постучали в дверь.

Открыла ему немолодая женщина с настороженными темными глазами.

Гидеон неловко улыбнулся.

— Вечер тебе добрый. Мне бы переночевать в сараюшке каком, госпожа моя.

Из дома пахло чем-то травяным — острым и терпким. Женщина моргнула несколько раз, нахмурила густые брови. Откажет — решил Гидеон.

Как пить дать. Чего еще ждать от деревенских… И хотя лицо у нее и было доброе и спокойное, Гидеон даже крохотной мысли о том, что его приютят, не позволил себе — чтобы не огорчаться еще сильнее.

— Ох, Многоликий! Да ты ж едва стоишь! — хозяйка всплеснула руками и вдруг засуетилась: — Да ты проходи! Глянь-ка, совсем промок, задубел, да? Холодно-то ужасно. Ну-ка, снимай обувку и плащ!

Она немного посторонилась, пропуская Гидеона в дом.