Броллахан

Она все никак не могла отвести взгляд от Акора. Как мог проклятый Дьявол войти в храм Божий? Почему его не сожгла на месте святость этой земли? Что за слова шептали его губы? Ровайн смотрела, как двигаются эти губы, все крепче стискивая горячую и влажную ладонь сына. И не заметила, как эта ладонь выскользнула, пропала. Просто ощутила вдруг пустоту и легкость. И леденящий холод.

В испуге Ровайн огляделась. Церковь была полна. Люди жались друг к другу, надеясь согреться, и Ровайн не узнавала их. В замке было слишком много чужих лиц.

Ровайн радовалась, что жестокие слуги, прихлебатели и любовницы Лаклана покинули замок. Отчасти. Но больше ее пугало то, что в замке люди служат теперь Акору. Ей не на кого было положиться.

- Где Александр? - тихо, стараясь не потревожить службу, спросила она у няньки. Та огляделась по сторонам, не обнаружила мальчика и шепнула в ответ.

- Наверное, вышел во двор, миледи. Ребенку скучно на службе.

Ровайн хотела ответить, хотела сказать о благочестии, о должном воспитании, но язык примерз к небу.

Она помнила слова Акора. Не доверяла ему самому, а вот в словах его отчего-то не сомневалась. Александру этой ночью грозила опасность.

Ровайн, привстав на цыпочки, попыталась высмотреть в толпе среди замковой челяди знакомую до мурашек фигуру. Акора нигде не было видно.

- Разыщи Александра, он может быть где-то здесь, - велела Ровайн няньке, а сама начала протискиваться к дверям.

Улица встретила ее холодом. Мороз покусывал кожу, и воздух звенел.

Чистое, темно-синее, почти черное небо было необыкновенно щедро усыпано звездами. Громада донжона на его фоне казалась особенно зловещей.

Окна светились.

Ровайн медленно повернулась и дрожащими руками задвинула засов. Не та это ночь, чтобы разгуливать по двору.

Окна светились зеленым.

Подобрав юбку, Ровайн поспешила к воротам. Страх пытался удержать ее на месте. Здравый смысл говорил: Александру вовсе не обязательно быть там, в замке. Он может быть сейчас где угодно.

Но любопытство подталкивало в спину. Ровайн шла туда, где ей быть не следовало, влекомая этим древним, коварным чувством.

Дверь, тяжелая, массивная, сделанная из дуба и окованная полосами железа, распахнулась от одного прикосновения. В зале жарко горел очаг, в нем полыхало на радость духам огромное полено. Стол был накрыт для пира, еда разложена по блюдам. И покрыта зеленоватым слоем плесени в тех местах, где ее касались полупрозрачные пальцы.