Броллахан

Она не могла никак оспорить эти слова. Она разделила постель с оборотнем и получила удовольствие. Она ликовала внутренне, узнав, что муж ее сгинул. Она… она дурна, и ей самое место подле мужа в Преисподней.

- Все верно, - горячее смрадное дыхание Лаклана опалило кожу. Жаркие руки подтянули Ровайн, прижали к раскаленному телу. - Идем со мной, жена.

Совсем рядом засопел-застонал Александр, и это вернуло Ровайн способность рассуждать. Выставив перед собой руки, упершись в раскаленную грудь, она отстранилась немного.

- Нет.

Ты оставишь Александра в покое. Он ничем не провинился перед тобой.

И Лаклан расхохотался. А потом схватил Ровайн, смял ее, сдавил, вжал сперва в стол, уставленный полусгнившей едой, а затем подкинув, в поддерживающие потолок балки.

- Вы мои, Ровайн! Вы принадлежите мне!

- Я так не думаю.

Только сейчас Ровайн поняла, что Акор говорит совсем другим голосом, более глубоким и звучным. И в этом голосе бездна покоя, бездна уверенности в себе.

Лаклан, услышав этот голос, отбросил ее, как тряпичную куклу.

Боль сотрясла кости, но, собрав все силы, Ровайн подползла к перепуганному, сжавшемуся в комок сыну, обняла его, прижала к себе, поцеловала в макушку.

- Все будет хорошо. Нас никто не обидит. Никто не обидит…

Она сама в это не верила.

Лаклан, огромный, черный — угольная, гнилая душа — заполнил собой всю залу. От него исходил жуткий жар, опаляющий кожу. Адский жар. Акор, стоящий в дверях, рядом с визитером с того света казался совсем крошечным. Слабая, человеческая оболочка.

Что бы не таилось внутри, едва ли оно могло выстоять против беглеца из преисподней.

- Вор! - в голосе Лаклана слышался треск пламени. - Вор!!!

- Я только лишь поднял то, что ты обронил, - спокойно сказал Акор.

Лаклан взревел в ответ. Он всегда скверно контролировал гнев, и, умерев, стал только опаснее. Ничто больше не сдерживало его.

- Не зли его! - взмолилась Ровайн, крепче прижимая сына и пряча его личико на своем плече.

- Закрой глаза, - спокойно приказал Акор, делая шаг через порог.

- И не открывая, что бы ты не услышала.

Ровайн, слишком напуганная, чтобы, как уже вошло у нее в привычку, спорить, зажмурилась. Взревело пламя. Где-то в отдалении ударил колокол, гулко, протяжно.

- Мамочка, - шепнул Александр. - Мне страшно!

- Все хорошо, - забормотала Ровайн. - Все хорошо, мальчик мой, все хорошо. Все образуется.

Это почти не было ложью, почти. Это было то, во что Ровайн хотела верить несмотря на сковывающий тело и сжимающий крючьями сердце страх.