Сказка наизнанку

Странный какой-то сделался: то в лес убежит, то обратно примчится и вокруг дома круги нарезает, думает что-то сам с собой, прислушивается… Весь двор затоптал, зарастил крапивищей выше глаз. Я ему сколько раз на то пеняла, всё без толку. Зато начал вдруг цветы под нашими ёлками растить, и всё какие-то диковинные, таких в наших местах никогда не видали. И берёзку зачем-то у околицы посадил. Ночью, бывало, проснусь — а его рядом нет: снял тихонечко гусли со стены, ушёл под свою берёзку и там играет на них так сладко и жалостно, что душа и поёт, и плакать хочет.

А я лежу, слушаю, и глупое моё сердце всё это на на свой счёт принимает…

Так бы и тешила себя пустыми мечтами, если б не Бран.

Дело было посреди травостава, накануне Маэлевой ночи. Шли мы как-то с покоса большой ватагой: и девчата, и парни с окрестных хуторов. Поём, веселимся, а ночь стоит дивная, точно в сказке: ясно, лунно, тепло, как днём. Бран вдруг обнял меня за плечи и шепнул в ухо:

— Идём, Ёлка, я тебе что хорошее покажу.

Мы тихонечко ото всех поотстали, свернули на малую стёжку, и никто не заметил, только Бранова собака Журка за нами увязалась.

Идём через лес — места кругом, вроде, знакомые, но всё так радостно и красиво, словно в лесу свадьба, и каждый кустик, каждая травка в цвету.

Мы вышли кружным путём к берегу мелкого лесного озера, из которого вытекает Светлая Марь. Бран вывел меня из кустов на чистец и сказал:

— Смотри, Ёлка, какая краса… Это лотосы. Старые люди говорят, они цветут только накануне Маэлевой ночи, и кто их в полном цвету увидит, тому благие боги всю правду о его жизни покажут.

Я глянула вниз — и глазам своим не поверила: мелководье заросло крупными кожистыми листьями, а над ними поднимались стебли в человечий рост, и на каждом распустился дивный цветок, большой, в две ладони, и прекрасный, как лицо Лунной Девы. Лепесточки розовые, а в глубине словно лунный свет затаился. И запах нежный такой… А среди всей этой благодати стояли двое, обнявшись, приникли друг к другу губами, и сами красивые, как цветы.

Мой Ист и Светлая Мара. Бран-то их не видел, а мои глаза лесным колдовством не отведёшь. Проклятый дар…

Вдруг Журка подскочила к Брану и давай к нему и ластиться по всякому, и играть, и в лицо лезть лизаться. А он стал её гладить, бока чесать и ласково так приговаривать: «Ах ты Журка, красотка моя, хорошая девочка…»

Тут у меня точно пелена с глаз слетела. Мара. Вот кому Ист в ночи на гуслях играл. И цветы — для неё.