Грань

– В прошлом году, на дуэли. Говорят, государь взял на себя попечение о семье Пушкина, выплатил его долги.

– Поэт погиб… – опустив глаза, печально молвила Павлина.

«…невольник чести, – крамольно блеснуло в памяти Игната. – Тут мы во вкусах не сойдёмся – мне ближе Баратынский».

– Слава Богу, есть поэты на Руси – вам будет, что читать.

– У вас есть с собой любимые стихи?

«Вот! Сельская шнуровка, головной платок – а порода шляхетская. Девка из дворни книгу не попросит!.. Удобный повод продолжить знакомство.

– Надеюсь, мой почерк разборчив. – Вручая Павлине записную книжку в кожаном переплёте, он улыбнулся как можно дружелюбнее и заговорил с надеждой:

– Я думаю пробыть здесь месяц-два. Можете читать, сколько захотите. Если будет возможность увидеться завтра… Уверен, Миклуха уже выложил мою историю, так что с утра я – в парке, в роли землекопа. Узреть вас при свете солнца было бы втройне прекраснее, чем при свечах… «Да скроется тьма!», как сказал поэт.

Книжку она приняла благосклонно, поблагодарив Игната лёгким книксеном, но на последние его слова нахмурилась, поджала губы:

– Нет, пан Игнат.

– Но где? Эта комната вряд ли подходит для встречи…

– Я сама изберу место. Ждите.

В груди Игната мало-помалу разгорался жар. Свидание!.. завтра! Ему уже казалось, что сутки впереди – ужасный, нестерпимый срок, который вряд ли можно выдержать, не впав в отчаяние.

«Что со мной?.. Выходит, я вернулся к пепелищу, чтобы найти ту, которая при моём отъезде была столь невзрачной девчаткой, что я не замечал её? А теперь от неё, расцветшей, не могу оторвать глаз, не в силах совладать с собой?»

– Панна Павлина, обещайте, что придёте.

– Клянусь, – быстрой рукой осенилась она троеперстно.

А в дверях оглянулась. Сверкнувшие золотом глаза её были ярче, чем можно ожидать после первого знакомства:

– Только не сочтите, что я морочу вас кокетства ради… Мне очень… очень хочется увидеть солнце…

И скрылась, оставив в спальне тающий запах жасмина.

Лишь когда Игнат перевёл дыхание, он осознал, что она осенилась трыкутом – лоб и плечи, не коснувшись живота.

* * *

Перед оплывшими свечами, с полуштофом хереса – в столицах такой до империала стоит! – он погрузился в грёзы, рассеянно глядя на стрельчатое окно спальни. Части стёкол в нём не было, их замещали доски, а в пустоты дышала снаружи иссиня-чёрная ночь – там соревновались жабки с козодоями.