Грань

Прежде в корчме раздавался пронзительный голос его жены, прытко сновавшей между плитой и колыбелью, писк очередного прибавления в семействе. Мелькали юбки дочери, подававшей к столам водку и закуски – а теперь ничего, никого, только горели две шабатние свечи, и согбенный Хаим сидел на лавке, свесив седые пейсы. Медленно, будто всплывая из воды, поднял он глаза на посетителя. С чего жид так переменился? Игнат помнил его бойким, проворным корчмарём – и без седины.

– Что угодно пану?

– Чарку водки, кусок жареной рыбы.

– Проше пана, жарить некому, я здесь один. Будете кушать маринаду?

– Подавай. Хаим, ты не узнаёшь меня?..

Тот вгляделся как сослепу. Статный молодой паночек в городском платье, на одном плече холстяной кошель, на другом – сабля!

– Ты продавал мне конфекты всякий раз, когда отец бывал в корчме, и говорил: «Ай, какой панёнок, чтоб он был здоров! Он будет иметь много гельд, когда вырастет».

– Вы – Гиляр, Игнатик Гиляр, – поднявшись, жалко улыбнулся корчмарь. – Ай, теперь уже пан Игнатий! Значит, вас ждёт уйма грошей, ежели я не распознал…

– Отчего у тебя вонь? – Игнат поморщился, отыскивая, что так противно пахнет.

Жёлтые, грубо отлитые свечи незаметно таяли, вытянув вверх язычки синеватого пламени, и уже начинали коптить.

– Пусть пан извинит меня – я даю огням гореть. – Хаим достал бутылку и принялся протирать чарку тряпицей. – Они должны гореть, так велит Всевышний. Я могу только жечь свечи, это моё воздаяние.

– Где ты берешь их?

Арендарь притворился глухим, а когда он вернулся с куском маринованной щуки в тарелке, Игнат спросил снова.

– В Палаце, – наконец, выдавил Хаим.

– У кого?

– Там есть добрые люди.

– Люди?.. Ну-ка, сядь со мной, Хаим, налей себе – я плачу, – и расскажи, как всё было.

После второй чарки корчмаря начало трясти – так, словно водка освободила пружину, туго сжатую у него внутри. Намертво сцепившиеся зубьями колёсики его души стали вращаться, дребезжа и шатаясь на осях.

– Ай, пане, зачем вспоминать?.. Вэй-мир, что тут случилось!.

. Всё моё умерло, пане – зарезано, растерзано. Я закрываю глаза, чтоб видеть темноту, а вижу белый снег и красное, повсюду красное разлито. А уши? Гвоздь в мои уши, чтоб не слышать! Сказали – «Это за службу москальскому пану». Я бежал, бежал как мешугге, помешанный, и столько кричал, что крик во мне кончился. Тут передо мной казаки – «Стой! Кто такой?» Я просил их скакать быстрее… Меня взяли в обоз. Надо мне было замёрзнуть в лесу, не вернуться.