Грань

Эти тропинки Игнат много раз пробежал босиком, когда был Игнатиком и играл в догонялки с соседской детвой, поэтому пройти от Мочар к Каламути мог вслепую.

С тех пор шаг его стал шире, рост – выше, а нехитрые ребячьи мысли и простецкие восторги уступили место взрослым думам. В груди теснились и метались чувства, будто факелы во тьме.

Ясное солнце с чистым ветром давно развеяли стелящийся понизу туман. Впереди простиралась долина Змийки, маячила белая колоколенка в Званице, а левее, поодаль, высоко темнел Палацкий холм.

Дворцовая башня на нём казалась осью Глушины, земного колеса, где спицы – дороги и реки, а обод – горизонт. К башне устремлялись глаза и сердце Игната, но разум сдерживал шаги и вёл в болото тяжёлых сомнений.

Сошедшие с паном в колодезь, похоронившие себя под камнем. Среди них – Миклуха. Кто выстирал, высушил за ночь вещи – не жена ли его, прачка?

Сколько их в Палаце, крепостных и вольных – тех, что избегают попадаться на глаза, а являются лишь ночью?

«И если ушедшие вместе присутствуют там, – пока нет доказательств, понятия «живы» Игнат сторонился, – значит, пан тоже с ними?.

. Хотел бы я встретиться с ним? Брр!.. Однако, – выпитый херес ещё держал настроенье приподнятым, – разве я вор или гробокопатель? Мне нужно принадлежащее по праву – свидетельство о шляхетстве Гиляров. Значит, искать надо не тайник с ларцом, а пана. Да! Вот возьму и прямо спрошу Павлину о нём!.. Но… Кто она и по какую сторону границы?.. О, нет, она не кромежница! Её смех, золотые лучистые очи, румянец, голос – всё живое, настоящее!. . А знамение, которым она осенилась?»

Так, то обретая решимость, то впадая в растерянность и подумывая переселиться в Мочары, то представляя, о чём говорить с Павлиной, он незаметно для себя дошёл до Званицы. Здесь Игнат увидел, что колокольня сельской церкви не совсем белая – по её стенам расплылись пятна чёрной гари, следы давнего пожара. Кровлю купола, прежде жестяную, сменил гонт. И тут ляхи побывали, сорвали зло на храме…

Сняв картуз, Игнат перекрестился, затем огляделся – всё как раньше, вон и корчма на краю села.

Ноги сами туда завернули, хотя мысль выпить рюмку для храбрости казалась ему признаком постыдной робости. Кизлярку он решил приберечь до ночи.

Корчма пустовала. Пора сева – не для гулянок. Тихо и убого было внутри, словно бедность прошлась тут с метлой, смахнув с окон цветные занавески, а с полок – кружевные салфетки, которыми гордился арендарь Хаим.