Градобой

Легко ли, представьте, петь встречь ветру, посылать незримую волну – да так, чтобы совпадала в лад с дыханием растущей тучи, отражалась будто эхо и влекла тучу за собой?

Воины, оставшиеся в капище – парни и мужи, способные так натянуть тетиву, что стрела вдаль на поприще летела, в цель, – и то между собой поговаривали:

– Выдюжит.

– Не выдюжит.

– Об заклад биться не будем, всё одно скоро помирать.

– Но прежде хочу видеть, что у елицина сына получится. Я, может, только ради этого зрелища остался. Когда ещё узришь такое диво?

– Э, а туча-то, туча – всё пухнет! Вон, уже верх у неё колышется, ровно стяг на ветру.

Как-то жутко мне, братья-родичи.

– Иди в подклет, там спокойней. Когда поганые на тын полезут, позовём.

– Весел ты, брат! Будто надеешься завтра увидеть.

– А что мы, зря парня кормили? Должен харчи отработать. Вон, как старается!..

– От его старания у меня уши будто войлоком закладывает. Словно не он поёт, а птица-див. Или вдруг в груди жила какая-то трепещет. Нелюдская это песнь…

На краю жизни они пошучивали и посмеивались, показывая друг другу храбрость, но нет-нет кто и заговаривал о настоящем, жутком.

Кругом враги, нас мало, а надежда наша вся – юнец-певец да его мать с её богиней.

Однако, Бажен честно старался для града, для народа – пел, не срываясь, не слабея, и, казалось, Перун его песне внимал. Туча росла, и чем дальше, чем страшнее становилась.

От серой тучи жди грозы и ливня, от серой с просинью – вихря и ветроворота, от чёрной и высокой, с развевающимся, будто лоскутным белым верхом – страшного, сметающего всё удара.

Пожар граду, смерть скоту, потрава полям – а то и хобот свесится из тучи, втягивая кур, свиней, детей и крыши.

Именно такая громада надвигалась с востока, и уже слышались раскаты в её тяжком брюхе – огромные, утробные, предвещающие небывалое, невиданное бедствие. Где-то вдали, у самого окоёма, почерневшего словно беззвёздная ночь, медленно и жутко полыхнула зарница – долгая, протяжная, за которой представлялась молния, похожая на столп с неба до земли.

Такие молнии, воспламеняющие лес и выжигающие в нём большие круглые поляны с угольными остовами дерев посередине – храни Перун от них! Горелое пятно и уголья – вот что останется от человека.

Бажен руками показал Елице – «Подмени меня! Держи волну» – и она подхватила пение, дав сыну передохнуть, смочить горло медовой сытой.

Одного боялась – что с низкого берега её стрелой достанут. Тогда пение прервётся, путь тучи изменится.