Градобой

Была не была – иного пути нет!

Трудно не внять такому зову. Явно же, что через Артака боги говорят – а они дважды не предлагают. Явно же, что от Чага-катун – вон как она могуча, каков её зычный глас! – исходит щедрое спасение. Откажешься, промедлишь – останешься в муках умирать на про́клятом низком берегу Десны, избитый карающим градом.

Так и пошли тугаре – малая их часть, отрезанная градом от становища, – в воду за ханичем, поплывшим с хватом за конскую гриву. Как вёл он ертаул, так и повёл поверивших ему – первым.

Иные тонули в Десне, и всё равно последнее, что из их ртов вылетало, было мольбой – Аман! Аман! Помилуй, пощади!

Но плыли и верили, хотя рядом, меньше чем в полёте стрелы, вода кипела от падучих градин, и течение несло ледышки, густые словно пена на волнах.

А следом за градобитием, как заведено от века, хлынул ливень. Этот не ведал границы, проложенной голосами певцов, и поливал всех, вымочив до кожи – живых, невредимых, раненых, умирающих и мёртвых.

* * *

Мокрые, как жеребята из матерней утробы, выходили они из воды в намокшей одежде.

Встряхивались по-собачьи, горбились в тревожном ожидании – вот-вот с высоты берега, из-за остряков тына, полетят меткие стрелы.

Озирались на заречный берег, поднимали глаза к небу – что там?..

Туча громыхала, никла и дрябла, медленно развеиваясь сырым ветром. Белёсый полог льда, свисавший с высоты, сменился серой кисеёй дождя. За ней мутно виднелось ужасное – простор между Десной и лесом, где гряды ледяного завала покрывали павшие шатры, сломанные кибитки, поникших и хромающих коней, а больше всего – множество малых холмиков, ещё недавно бывших людьми.

Бродили, слепо озираясь, понурые согбенные фигуры, наклонялись, опускались на колени – но их было вдесятеро меньше, чем утром ходило по стойбищу.

Словно урусский Перун – там, на высоте небес, – предложил тугарскому Бахмуту сыграть по-честному, равным числом бойцов. Они боги; что им людские судьбы?

И исход состязания был очевиден, хотя схватка ещё не началась.

Даже малые бунчуки, вышедшие на высокий берег для атаки, не решались прянуть на град – бунчужные выслали дозоры к краю обрыва, и те донесли: «Дело плохо, совсем худо, наша орда полегла». О переплывших реку они не ведали – или не надеялись на них. Потому что у кромки воды махали отяжелевшим от воды стягом, звали к переговорам.

Но вёл переговоры не Артак, как следовало б ханичу, решившему порвать с отцом, а его мать Чага-катун.