Последний обоз

Нарок, ни мига не жалея, снял её с коня и протянул девушке. Она, продев сквозь петли канители ременной шнурок, повесила оберег себе на шею и спрятала под платком. А потом спросила:

— Как зовут тебя, молодец?

— Нарок.

— Нарок? — Омела задумчиво повторила его имя, словно пробуя его на вкус.

— У меня на родине «нарок» означает «удача».

— Я запомню.

За разговором проворные руки Омелы не теряли времени зря. Перед тем, как уйти, она повязала Нароку на рукав только что сплетённую косицу из ярких нитей. После Омела затерялась среди тёток и девушек, пришедших на торжок, и вскоре Нарок уже не смог бы с уверенностью отыскать среди них свою недавнюю собеседницу.

Но он всё думал о ней, о её удивительных глазах, о их странном разговоре и осторожно поглаживал пальцем плетёнку на рукаве. И упорно напоминал сам себе: это ничего не значит.

Примечания:

* Штука - мера длины, применявшаяся при продаже ткани, равнялась в среднем 48 локтям.

** Прясло - изгородь из жердей, протянутых между столбами.

Люди и кони

Следующая остановка была в Неудобье, затем в Лучёнках, и снова обоз тащился через густой подлесок по Торговой тропе… После Кустецов дорога стала заметно хуже, а заросли по обочинам уплотнились и принялись нахально высовывать на тропу колючие ветки, норовящие то зацепить за одежду, то хлестнуть по лицу.

Под ноги же вместо плотного ковра из сосновых игл пышным одеялом лёг листовой опад глубиной по запястье коню. Полдень уже миновал, лошади еле шли, повесив головы, да и Нарок начал ловить себя на том, что порой клюёт носом. Мерный хруст листьев под конскими копытами убаюкивал, однообразный узор из голых ветвей нагонял тоску.

Вдруг справа в подлеске зашуршало. Пока Нарок оборачивался на звук, торопливо разбирая брошенные поводья, Торвин в два конских скока поравнялась с ним и ткнула под кусты копьём. Что-то тёмное метнулось через тропу к возку, во все стороны полетели листья. Торвин ударила снова и на этот раз попала, как надо. По ушам резанул отвратительный тоненький писк. Через миг он оборвался на самой высокой ноте, а поморийка вытянула своё копьё из-под борта возка.

На него, словно на острогу, была насажена зубатка длиной в целый локоть, с толстым узорчатым панцирем и жутковатыми челюстями. Торвин упёрлась ногой тварюге в рыло и высвободила из её глотки своё оружие, а Добрыня подхватил добычу и прибрал в возок.

— Спишь, патрульный! — строго сказала Торвин Нароку, потом чуть тише добавила: — Если под листьями зашуршит, бей, не раздумывая.