Последний обоз

Омела беззвучно рассмеялась, выбежала к нему навстречу, оттолкнула на сухое и принялась стаскивать с него одежду.

— Снимай, глупый, всё снимай, — приговаривала она при этом ласково, — не высохнет же до утра…

— Что ты такое делаешь?

— Я? Хочу получше рассмотреть своего милого, — руки девушки гладили его тело нежно и настойчиво, заставляя забыть обо всём на свете. — Какой ты красивый… Верно, девки уже говорили тебе об этом?

— Ну… вообще-то, нет…

— Значит, я буду первая. Что же ты замер? Иди ко мне, ты ведь хотел быть моим милым.

Или я тебе больше не нравлюсь?

— Слишком нравишься! И зачем-то меня дразнишь.

— Я тебя не дразню, а люблю, — жарко прошептала она ему на ухо. — Иди ко мне, милый, иди…

Проснувшись поутру в Зуевом овине, Нарок с волнением и трепетом вспомнил всё, произошедшее ночью между ним и Омелой, и крепко задумался. Было? Не было? Вдруг это лишь навеянный усталостью и зовом плоти сон? Но одежда была мокра от росы и речной воды, а ладони ещё пахли её кожей. Или просто лесной травой?

Но как бы там ни было, следовало собираться в путь.

За стенами овина уже бурлила жизнь. На дворе Добрыня, позёвывая, без спешки запрягал Каравая. В клети Омела с Тишей под присмотром мамаши, тётки Зуихи, доили коз. Проходя мимо, Нарок остановился на миг у двери, чтобы внимательно посмотреть на Омелу, надеясь увидеть какую-то важную подсказку или знак. Но она выглядела совершенно обычно, и так же, как всегда, скромно улыбнулась ему из-под платка.

Торвин тоже выглядела, как обычно: бодрая, чистая, подтянутая и застёгнутая на все пряжки.

Словно не было вчерашнего сумасшедшего вечера, убитых разбойников, беготни по холмам, жуткой расправы с нежитем…

— Что за нестроевое состояние? — рявкнула она строго, стоило Нароку высунуть нос на двор. — Согласно уставу, патрульный должен носить форменную одежду и амуницию чистой, аккуратной и хорошо подогнанной, а также поддерживать внешний вид, вызывающий уважение у сослуживцев и гражданских лиц. Живо приведи себя в порядок и займись лошадью. Через две склянки выезжаем.

И Торвин поставила на крыльцо «склянку» — небольшие песочные часы. «Ну вот, опять обращается со мной, как с нерадивым учеником, — раздосадовано подумал Нарок. — Она сама вообще устаёт хоть когда-нибудь? Ошибается? Сомневается? Или это всё не про неё, потому что не по уставу?» Однако вслух ничего не сказал. Всем новобранцам известно, что приказы старших обсуждаются, но только после их исполнения. А песочек уже сыпался, причём довольно быстро.