И остался только пепел

Но через три дня она будет сожжена на главной площади. Пусть все подготовят.

Десница только кивнул и погрузился в невеселые мысли. Завтра снова будет очень сложный день. Увеличить количество патрулей в городе на случай беспорядков, усилить охрану в замке, чтобы не было повторения истории с лекарем. Придется встать еще перед рассветом.

— Я хочу пожаловать ей поместье и надел земли, — неожиданно сказал Тройтан.

— Кому? — не понял Веренир.

— Исхе. Она сильно сдружилась с Медикой и здорово помогла ей на последних сроках.

Тем более девочка настрадалась. Пусть поживет тихо и спокойно, может быть, замуж выйдет. Медика говорит, ей не очень-то здесь нравится. Да я ее понимаю, сам хотел бы куда-нибудь скрыться от всего этого, если бы мог.

— Она очень сильный интуитивный маг, господарь.

— И что бы это могло значить?

— Чтобы использовать магию, я всегда произношу заклинания, которые заранее учу. Она же может направлять силу только своей волей. Это поразительно. Я еще не разобрался, как это работает. Но она могущественна.

Сама не понимает, насколько. Исха нужна княжеству.

Тройтан подозрительно долго на него смотрел.

— Княжеству или тебе, Веренир?

Десница ничего не ответил, только внимательно рассматривал содержимое своего кубка.

— Я хочу, чтобы ты хорошо подумал, прежде чем дать ответ, потому что у меня к тебе есть предложение.

***

Толпа взревела, когда глашатай прокричал на всю площадь о преступлении, в котором обвиняется Эйла, и объявил способ казни. Тысячи голосов смешались настолько, что невозможно было понять их эмоции.

Крик то ли ликования, то ли нетерпения, а, может быть, некоторые с досадой вздохнули? Вероятно, кто-то даже посочувствовал девице с густыми темными волосами, которые сейчас свободно падали ниже пояса. Она сильно похудела, но оставалась красива даже теперь: с опухшими от слез глазами и красным носом. Эйла стояла босая, облаченная лишь в одну льняную белую рубаху, доходившую ей до самых щиколоток, ежась на колючем зимнем ветру. Слезы продолжали без остановки тихо стекать по ее мертвенно-бледным щекам, капая на высокую грудь.

Преступление, в котором ее признали виновной, без сомнения, не могло обойтись без наказания. Однако князь в честь рождения дочери все же смягчился: медленное сожжение заживо заменил на быстрое отрубание головы. Радости приговоренной это не прибавило. Тем более после казни тело ее все равно должны были спалить прилюдно, для чего уже приготовили столб с разложенными вокруг охапками хвороста.