У бездны на краю

Я собственными ушами слышал, как Адемар шептал заупокойные молитвы по душу нашего аббата! Вот только молился при этом не Святому Кресту, а тому колдовскому камню.

- Прямо принес булыжник в келью и молился на него? – не скрывая издевки, фыркнул Ивар.

- Никакой не булыжник, а небольшой серебристый камень, гладкий такой, с красными прожилками. Руку на него положил и молился - за смерть живого брата!

Снисходительная усмешка мигом слетела с губ Ивара. Лихорадочно соображая, о чем стоит спрашивать, а о чем – нет, он, наконец, произнес:

- И с чего ты взял, что он колдовской, камень тот?

- А ты когда-нибудь видел, чтобы обычные камни светились изнутри? Вот и я не видел.

А тот – светился. И да поразит меня Господь, если я вру!

- И что, камень тот до сих пор у Адемара? – стараясь придать своему вопросу как можно более небрежный вид, поинтересовался Ивар.

- Почему ты спрашиваешь? – внезапно насторожился Ремигий. – Тебе что-то известно?

- Просто спросил, – пожал плечами Ивар. – Не каждый же день услышишь про колдовские камни.

- Похоже, нет его больше у Адемара. То ли выронил, то ли украли.

- И откуда тебе про то известно?

- Сам он мне и сказал. Смотрю как-то: ползает на пузе наш Адемар по грядкам возле разбитых часов. Я подошел и спросил, мол, не обронил ли чего? А он мне отвечает: камушек, мол, обронил, серебристый такой с красной филигранью, подарок матушки моей, не находил ли я где? Ага, «матушки»! Думал, я ничего не видел и не знаю. И вот еще что заметил я: с того самого дня как-то слишком быстро чахнуть он начал, элемозинарий-то наш! Словно жизнь из него утекать стала.

Не доходя полусотни шагов до аббатских ворот, Ремигий остановился, зачем-то оглянулся назад, наскоро перекрестил Ивара и скороговоркой пробормотал:

- Прощаемся здесь. Ступай с богом, брат.

После чего развернулся и, подобрав полы черной рясы, засеменил обратно в обитель.

***

Ариана хотела уйти еще вчера вечером, но послеобеденная дремота сморила ее: едва прикорнув на грязном соломенном матраце, она тут же провалилась в мягкий глубокий сон и очнулась лишь наутро.

Истерзанный болезнью и волнениями организм взял свое. Вчера любое движение давалось ей с неимоверным усилием, словно пудовые ведра повисли на руках и ногах. Потом к ним добавилась ноющая резь в желудке, едва позволившая наскоро простирнуть в ручье измаранное котарди.

Старухи все это время почти не было видно. То вдруг появится словно из ниоткуда, то так же внезапно исчезнет, бросив в пустоту свое булькающее «нны».