Зима огненная

Файярд усмехнулся:

– Хитро придумано, клянусь Игроком!

Ида благодарно улыбнулась. Врана Аргир, с недоверием посматривающий на намдалени, особенно после этой короткой беседы, все же сел рядом с ними.

Очень скоро Ида поняла, что у Аргира, как у многих бывших военных, есть уйма походных историй, которые некому рассказать. Намдалени их еще не слышали и – в силу своих занятий – прекрасно понимали. Они быстро нашли общий язык. Ида была счастлива. Она почти не участвовала в разговоре, потягивая сладкое, с терпким привкусом вино, в животе разливался приятный жар.

Наконец, сделалось очевидно, что удача в эту ночь улыбнулась Фридигерну из Экризи. Забрав около пятнадцати золотых и горсть серебра – все, что лежало на столе – он весело взглянул на Иду, и она отвечала улыбкой, поднимаясь из-за стола. Аргир, видя, что она собралась уходить, поднялся тоже, отвел ее в сторону и проговорил коротко:

– Спасибо за твою доброту, госпожа, когда-нибудь я отдарюсь за нее. Оказывается, намдалени не такие уж плохие парни.

Ида улыбнулась:

– Они славные ребята. Я рада, что вы поладили.

Когда Ида и Фридигерн уходили из таверны, Аргир все еще беседовал с намдалени.

... Весна не успела вступить в свои права, как сделалось ясно: намдалени отправятся не на помощь Ономагулу, а против него. Потеряв всякое терпение и устав ждать подмоги, магнат Ономагул сам отправился в свои земли, рассорившись с Императором, и оттуда подослал к нему убийц. Тем, по счастью, не удалось сделать их черного дела – принцесса Алипия, племянница Императора, вовремя привела на помощь римский отряд.

Корабли Элизайоса Бурафоса, вступившего в сговор с Ономагулом, несколько недель не давали Императору отправить войско на запад. Только когда государь освободил из тюрьмы опального адмирала Тарона Леймокера, тот сумел склонить на свою сторону часть капитанов Бурафоса и выиграть морское сражение, открыв тем самым Бычий Брод и дорогу на запад.

Сам Бурафос был ранен ударом камня в голову. Быть может, это и сыграло роковую роль в поражении его флотилии.

Ида помнила его. Бурафос был хороший человек, хотя в гордыне своей часто напоминал намдалени. Некогда она провела с ним две ночи и не могла сказать о нем ничего дурного. Но безжалостной судьбе не было дела до чувств маленькой блудницы. Император велел отрубить Бурафосу голову. В память о его службе поместья адмирала не были изъяты в казну и достались в наследство его сыну; голову мятежника также не выставили на площади.