Баюн и сердце мира

Стояла, шаталася капля та да двинулась по камням. И ещё одина из брызг огненных слепилася, к первой сместилася.

Вот уж много тварей этих набралось. Стоят они толпой, качаются, к горе подбираются. А потом навьи порождения двинулись, потекли вереницей меж скал в седловину.

Здесь словно ветер подул, все размазалось, поплыло цветным маревом и застыло картиной новою.

Снова ночь, уж поздняя, и над лесом луна кровавая высоко взошла. Как темный лес зашатался, раздался в стороны, а из него гора багровая поднялась, земля застонала.

Волны смрада подземного ядовитого от горы задули. Земля содрогнулась, гора лопнула, из нее, словно сукровица из ран, ручьи огненные потекли, по пути лес сжигая. Вот поток огненный силу набрал, в реку смрадную превратился, жаром заполыхал.

Заворочалась гора, задрожала, полезло из нутра ее чудище страшное, Змей Горыныч огненный. Пасти открыл, огонь извергал. Через реку смрадную мост раскинулся раскалённый, из лавы багровой. Двинулось чудище по мосту, черную корку с прорехами, огнями мерцающими, лапой на прочность пробуя.

В ужасе бросился к нему Марджари, не разбирая сон это или явь. Перейдет Горыныч Змей мост каленый, всю землю огнем зальёт, погубит, людей изведет.

Бежит Марджари к мосту, меч-кладенец сжимает, скорей, не пустить навье порождение на землю родную!

Добежав, закрутил мечом чёрное коло, зарычал, завыл голосом диким звериным, напал яростно, напористо. Горыныч головы поворотил, удивился. Стал огнем жечь, шеями с разных сторон подбираясь. Марджари рванул рубаху на себе в ярости, извиваясь, уклоняясь, мечем рубя бешено.

- Это значит, смерти он не боиться, раз рубаху сорвал, – шепнула одна голова другой.

- А мы тем более!

Поливал огнём Горыныч молодца.

Волосы, одежда, все уже горело, кожа обугленная пузырями лопалась при движениях. Перед мысленным взором Марджари вырос кристалл ледяной. Внутри рыжее пламя, безвредное, приветливо кивало, махало лепестками огненными. От глыбы льда прозрачного, что его заключала, холод шел освежающий, лютый.

Движения Марджари стали порывисты, ожогов и ран он не чувствовал, головы навьевого порождения падали, как груши спелые. Плясал он перед чудищем пляску охотного боя, пляску смертную, непрерывно нападая, не давал передышки. Но вскоре на гибких шеях снова головы отрастали, огнем человека вновь поливали.

- Один со всеми, один за всех, один против всех!**** – приговаривал, задыхаясь Марджари, и рубил их, рубил.

Казалось, бой бесконечен, а силы таяли.