Коловратова сотня

Иди к людям, зови их на бой, жалей и лелей живых, а если они падут духом — словом божьим мёртвые возопиют к живым… Борись, сыне! Воздай ворогам полной мерой за горе земли русской… Забудь о себе в жертву жития остальных! — голос священника становился всё громче и громче, он звучал как небесный гром, как звон боевой стали, как воинский клич. — А теперь ещё раз посмотри на Рязань и навсегда запомни увиденное! Мёртвым ты обязан памятью, а сражаться, жертвовать жизнью надо ради живых: в их душах содержится главное — будущее Рязани и всей земли русской.

..

Евпатий Коловрат тут же последовал наказу чудного священника: таких он не видел никогда и доселе не слышал столь вразумляющих речей, не встречал такой веры в свою правоту и правоту общего Бога, такой любви к чужим и незнакомым людям… И чтобы не утратить, не порвать возникшую духовную связь, чтобы задать свой главный вопрос, обернулся к праведнику. Но… рядом никого не оказалось, как будто и не было этого разговора, как будто всё это привиделось боярину. Ни следов на снегу, ни стойкого запаха гари от одежд, что явствовали бы о присутствии наставителя…

— Так пусть же свершится Воздаяние ворогам! — осипшим голосом крикнул Коловрат, в надежде, что старец всё же услышит его.

Здоровой рукой боярин выправил нательный крест и стёр с него кровь, затем решительно направился к ближайшим улочкам в поисках лопаты или пешни… Захватчики же оказались настолько мелочно жадны, что искомого Евпатий не смог обрести нигде: мечом выдолбил стылую землю для могил, руками выгребая наработанное, совершенно забыв о досадной истории с крестом, и схоронил своих близких…

2 Рун-камень

Терех Зосимыч, Мстиша Червень, Алекса Посвист и неразлучная семёрка рязанских дружинников нашли своих родичей и близких у дальней стены собора.

Распался всегда крепкий и нерушимый круг десятка: каждый остался наедине с собственным горем, с собственной утратой … Слезы душили Тереха, мелкими каплями кропили веки и лицо, а чувство невысказанной вины за опоздание, за то, что не уберёг и не защитил семью, за то, что сам жив, рвало в клочья переполненное страданием нутро.

— Пощадите, родимые, не судите сурово! Нет в том вины моей, что не рядом я был в ваш последний час... Но, ведь то Господь не дал умереть нам вместе... Я же готов был к тому всегда: нераздельно сопутствовал вам в помыслах, чаяниях и речах, одного желая — жить с вами и умереть за вас... — страшный и отчаянный крик неразделённой боли эхом рванул к сводом собора и сгинул там...