Гонец московский

Как пить дать!

Чернец не успел бы и «Отче наш» дважды прочитать, как десяток всадников поскакал прочь. Коней не жалели. Могучий каурый жеребец боярина мчался впереди, взрывая дерн широченными копытами. Вскоре они скрылись за ближним ельником, и только черная проплешина костровища, заваленные рогульки да удушливый чад от сгорешей каши, которую никак не мог унести легкий ветерок, напоминали о них.

А когда и топот копыт затих вдали, из землянки появился Горазд. Озабоченный и серьезный, он решительно поманил Никиту пальцем.

[1] Старорусские названия месяцев: январь — студень, февраль — снежень, март — зимобор, апрель — березозол, май — травень, июнь — кресень, июль — червень, август — серпень, сентябрь — вересень, октябрь — желтень, ноябрь — грудень, декабрь — хмурень.

[2] Высказывание принадлежит Конфуцию.

[3] Порты — общее название одежды в средневековой Руси. Более узкое понятие (штаны) появилось гораздо позже.

[4] Мягкая рухлядь — меха, шкурки пушных зверей.

Глава 2

желтень 6815 г. от С.

Московское княжество, Русь

По звериным тропам, по раскисшим торным дорогам, по перелескам и лугам шлепали добрые, на совесть сплетенные лапти. Никита накрыл голову дерюгой, чтоб за шиворот вода не стекала и шагал, не уставая дивиться красоте земли русской.

Вроде бы и осень в самом разгаре — дождь с утра, морось в полдень, стылый туман к вечеру, а завтра все наоборот. И вроде кошки на душе скребут, а как поглядишь вокруг — петь хочется.

Золото берез дожидалось первого заморозка, чтобы облететь в одночасье, упасть к подножью белых стволов дорогим заморским ковром — сам-то парень ни разу на торгах богатых не был, с гостями, что приезжают из южных стран, теплых краев, не встречался, не знался, но восхищенные рассказы старших в его роду помнил хорошо.

На еловых да сосновых иглах капельки воды, будто драгоценные украшения на княжне или боярской дочке. Когда выпадала удача и тучи в небе самую малость рассевались, чтобы дать возможность ясну солнышку напоследок погладить землю ласковыми лучами, капельки эти сверкали почище самоцветов, о которых Никита тоже знал только понаслышке.

На осинах листва покраснела и мелко дрожала даже в безветрие, вспоминая, должно быть, повесившегося Иуду Искариота, который учителя и Сына Божьего за тридцать сребреников продал. А ольха уже сережки выбросила, готовилась заранее, чтобы весной распуститься мелкими цветочками. Вот уж мудрое дерево! Не зря в народе говорят: готовь летом сани, а зимой телегу.