Гонец московский

Горазд, хоть и молился каждый день перед сном, и поутру, и за стол садясь, благодарил Господа за дары его, больше ничем своей веры не показывал. На исповедь или к причастию не ходил. Рожества Христова или Великое Воскресенье не отмечал. Не постился. Хотя у них в лесу и так каждый день пост был... Да и грешить когда? Весь день то упражнения, то добыча пропитания.

Порывшись в памяти, парень решил, что идут христиане в храм помолиться в праздник Покрова Пресвятой Богородицы. А, сообразив, и приметы вспомнил.

«На Покров земля снегом покрывается, морозом одевается», «На Покров до обеда осень, а после обеда зимушка-зима». На Руси в день Покрова смотрят, какая зима будет. Если снег выпадет, значит быть зиме снежной и холодной...

Никита решил слиться с пешими паломниками. А и правда, как его отличить? В руке — палка, на голове — дерюга, а на плече — котомка. Богомолец, каких из дюжины двенадцать.

Так и шел, пока впереди, на Боровицком холме, название которого почему-то напоминало парню о грибах, вырисовался Московский Кремль.

Пускай говорят, что, мол, Москва не Владимир, не Новгород и даже не Тверь —выходцу из леса крепостица показалась могучей и неприступной. Насыпной вал, у подножья которого вкопаны заостренные колья, а крутые бока покрыты глиной и обожжены, чтобы врагу карабкаться труднее было. По верху вала стена из деревянных срубов, с заборолом[6]. Грузно нависали бревенчатые башни, прикрывающие ворота с боков.

За стенами Кремля виднелись островерхие, сработанные из теса, крыши боярских и княжеских теремов и маковки церквей, увенчанные крестами.

У подножья вала теснились, расползались вдоль кривоватых улочек дома ремесленников и торговцев победнее. Тут тебе и кузнецы, и кожевенники, и шорники, и гончары. Бондари и тележники, оружейники и калачники. А называлось все это скопление мастерового люда и их домочадцев Посадом.

Зачарованный красотой и величием стольного града, Никита низко поклонился.

Не князю и не власти княжеской, а Москве.

— Что, проняло? — послышался веселый голос с ближайшей телеги.

Румяный старичок, доверив вожжи курносой девчонке, должно быть внучке, сидел, свесив ноги в новеньких лаптях с задка телеги. Он улыбался и глядел на Никиту ясным взглядом человека, прожившего всю жизнь в согласии с Божьими законами и собственной совестью.

— Ага! — кивнул парень.

— То-то же! Расцвела Москва при батюшке Даниле Лександровиче.