Гонец московский

Десятник Пантелеймон. Кто ж еще?

— Слышишь меня, нет? Слышишь?! — голос из темноты запнулся. — Эй, Кара-Кончар[2]! Не молчи, ответь!

— Что ты орешь, как корова недоенная? — сквозь зубы бросил сидящий у костра. — Всю округу созвать сюда хочешь?

— А! Вот ты где! — Глухо стукнули о землю подошвы сапог. — Сейчас, подпругу отпущу... Тут есть, где привязать?

— Где хочешь, там и вяжи, — неприязненно отозвался сидящий.

— Ты добрый, как я погляжу...

После недолгой возни в темноте к костру вышел крепкий мужчина. Поискал глазами — на что бы присесть? Не нашел.

Сел на корточки. Скривился, устраиваясь поудобнее.

— Здоров будь, Кара-Кончар.

— И тебе не хворать, Пантелеймон.

— Я гляжу, ты совсем обтатарился.

— Тебе какое дело?

— Злой ты.

— Какой есть. Ты зачем приехал? Поболтать?

— Ну... — замялся Пантелеймон. — Ты же сам велел...

— Правильно. Я велел. Потому что я тебе плачу, Пантюха.

Десятник сник, опустил плечи.

— Все верно, Кара-Кончар... Тьфу! Ну, и имечко ты себе подобрал.

— Тебе какое дело?

— Вот.

Опять. А про тебя, замежду прочим, боярин Акинф вспоминал давеча...

— Тьфу, жирная свинья! Ужо я б ему язык поганый отрезал!

— Ему не обязательно, — Пантелеймон сплюнул рядом с костром. — Сынка его, Семку, можешь прищучить. Очень даже запросто.

— Да? — человек в чопкуте оскалился. — Семку... — Повторил он, будто пробуя замысел на вкус. — А ведь это даже лучше будет... Это, пожалуй, больнее по Акинфу ударит.

— То-то и оно. Бери своих баатуров[3], и давай на закат.

— Э! Погоди! Быстрый какой.

Почему я бежать должен, будто плохого кумыса опился? С какой радости? Что мне нойон Ялвач скажет? Небось по головке не погладит...

— А ты никак боишься нойона своего?! — деланно всплеснул ладонями Пантелеймон. — Нет, правда, Кара-Кончар? Боишься? Бои...

Десятник замер на полуслове, когда холодное острие клинка коснулось его кадыка. Застыл, боясь вдохнуть. И только навязчивая мысль билась в голове:

«Зачем я его дразнил? Теперь прирежет и воронам скормит»...

Он уже ощущал, как тоненькая горячая струйка стекает за пазуху.

— Запомни раз и навсегда, пес, — чеканя каждое слово, проговорил Кара-Кончар. — Не смей меня попрекать. Ничем и никогда. Я нойона не боюсь. Это вы князю Мишке зад лижете за кусок черствого хлеба. Я служу Ялвач-нойону потому, что мне нравится. И нужен он мне. До поры. А как соберу вокруг себя преданных молодцев — сам нойоном стану. И Ялвач мне тогда не указ будет. А пока нужно с оглядкой жить. Уразумел, пес?

Пантелеймон побоялся кивнуть.