Гонец московский

— В одиночку я б еще авось прорвался. Ну, получил бы по ребрам пару раз, сломал бы носы двоим-троим... А с обузой не выбраться. Выискалась защитница! Нет, чтобы тихонько домой уходить»!

— Ты зачем сюда выскочила? — зашептал он на ухо девчонке. — Прибьют ведь!

— Не боись, не прибьют! — с бесшабашной снисходительностью отозвалась она. — Я не дозволю!

«Вот дурёха! Думает, что сумеет толпу удержать от расправы! Да не родился еще такой человек, чтобы в одиночку, голыми руками»...

— Дурочка... — начал он.

Но тут суровый голос прокатился над торговой площадью.

— Всем стоять! Тихо!!!

И такой силой веяло от него, что даже раздухарившиеся мужики, готовые рвать на груди армяки и рубахи да кидаться в драку, притихли, втянули головы в плечи. Кто только что орал-надрывался, захлопнул челюсти аж зубы клацнули. Кто-то даже шапку сунул себе в рот, чтобы ненароком словечко не вылетело. Только тощая, носатая старуха продолжала выныривать над плечами и головами, как поплавок. Трясла сухими кулачками. Выкрикивала:

— Камнями! Бейте его, православные! Бейте, кто в Бога верует!

Седобородый спутник Емельяна Олексича не спеша раздвинул конем толпу.

Да, собственно, и расталкивать не пришлось — горожане сами расступались перед ширококостным серым жеребцом.

— Ой, а мы про тебя и забыли, дядька Любомир... — виновато развел руками светловолосый мужичок. От смущения дернул себя за льняную бороду.

— Нишкни, сказал! — сверкнул черным глазом дружинник. Наклонился с седла к орущей старухе. — Федосья!

— А? — бабка побелела, шарахнулась в сторону.

Будто желала спрятаться. Но дюжие мужики, стоявшие вокруг, не позволили. Сдвинулись, заступая дорогу к спасению.

— Ты бы, Федосья, рот свой черный закрыла, — мягко, едва ли не ласково проговорил Любомир. — Закрыла, платочком замотала и... Проваливай отсюда! — загремел он на последних словах, будто конные сотни в бой бросал.

Старуха охнула, икнула и ужом протиснулась между двух подмастерьев.

— То-то же... — довольно бросил седой. Обвел взглядом собравшихся.

— Благодарствуйте, люди добрые, что вступились за боярина Емельяна свет Олексича! Поклон вам низкий!

Любомир и вправду, поклонился, прижимая ладонь к сердцу. Потом выпрямился и продолжил:

— Только самовольный суд чинить никак нельзя. Кто лучше всех рассудить сумеет — виновен ли этот малый или боярин Емельян сам нарвался?

— Дык... это... князь-батюшка, ясен пень! — воскликнул ободранный — будто его собаки по подворью валяли — мужичонка с подбитым глазом.