Гонец московский

Что ж мне, прилюдно догонять его было, с коня стаскивать, стращать гневом княжьим и родительским?

— И надо было!

— Тогда виноват. Наказывай меня, Олекса Ратшич, прежде Емельяна.

— И накажу...

— Только я подумал... — осторожно вставил дружинник.

— Что ты подумал? Мудрец, тоже мне!

— Что парнишка этот ловчее меня его проучит. И стократ обиднее. Так и вышло.

— А если бы не вышло? — впервые подал голос князь. — Если бы посек Емельян мальца?

«Какой я тебе малец? — подумал Никита. — Сам-то ты князь-батюшка, на сколько старше»?

— Я по его ухватке понял, что не справится Емельян.

Не обломится покуражиться. Нашла коса на камень.

— Увидел он... — пробурчал боярин Олекса.

— Что ты увидел? — вкрадчиво поинтересовался Иван. — Какую такую ухватку?

— Как прыгнул. Как посох держал, — пояснил Любомир. — Я хорошего бойца сразу вижу. Скольких сам обучал, а до него моим далеко. Как до Киева. Веришь ли, Иван Данилович?

— Верю, — просто ответил князь. — Тебе, Любомир, верю. — Он помолчал, потер подбородок.

— Потому определяю приговор мой. Никита не повинен ни в чем. За свою честь вступиться не побоялся. И проучил обидчика, как полагается. Хотя, как по мне, так мало проучил.

— Верно, — кивнул Олекса.

— Дальше... Мишку, огольца, на конюшню отправить. Пускай навоз выгребает, пока ума-разума не наберется. Не защищать боярина ему надо было, а удерживать. Емельяну Олексичу такое наказание определю. На выбор Никиты. Хочет парень, может плеткой Емелю поперек спины вытянуть. Не хочет, пускай боярин ему виру[8] уплатит.

Десяти кун, сдается мне, довольно будет.

— Я еще от себя десять добавлю, — виновато опустив глаза, проговорил пожилой боярин. — За то, что вырастил такую орясину.

Никита и раньше догадывался, что совпадение не случайно: Емельян Олексич и Олекса Ратшич. А теперь удостоверился наверняка. Отец и сын. Видать, баловал батюшка сыночка-то, пока тот под стол пешком ходил, вот и пожинает нынче плоды. Стыдится, может быть даже и воспитывать пытается, а без толку. Правду говорят: воспитывай пока поперек лавки дитя ложится; как вдоль лавки ляжет — поздно будет.

— Не надобно мне никакой виры, — отвечал парень. — И бить плетью я никого не собираюсь — не по душе.

— Выходит, прощаешь Емельяна? — князь улыбнулся уголками губ.

— Прощаю. Он свое получил. В другой раз думать будет и не станет плеточкой размахивать направо-налево.

— Молодец. Хорошо сказал. Емельян!

— Слушаю, князь-батюшка... — дрожащим голосом отозвался молодой боярин.