Сереброликая Берегиня

Трувар скривился в отвращении, вспомнил, как на центральную площадь стягивался народ, чтобы узнать свою участь от нового завоевателя. Бледные исхудалые лица, истрепанные рубахи, сарафаны висят на заостренных тощих плечах. Детвора хватаются, прячутся за подолами материнских юбок, глазенки остренькие, голодные.

Вдалеке едва слышно громыхнуло, вытянуло северянина из гнетущих дум. Дождь стихал, шелест становился тише, капли мельчали, падали с отяжелевшей листвы, с хлюпающим звоном разбивались в крохотные брызги, сливаясь с общими водяными скоплениями.

Берегиня затаенно наблюдала, ловила каждое слово. За дни, проведенные с людьми выучилась говорить чисто, словно всю жизнь скороговорками язык ровняла. До нее не сразу дошло, что могли не взять на обратный путь, тогда не выкрутилась бы в человечьей личине, пришлось бы гнать от троп, ведущих к Нияновым Вратам, обернувшись медведицей. Далеко б отогнала до зубов вооруженных воинов, бесстрашных и свирепых? Во всяком случае на своем стояла бы до конца.

С рассветом, как повелось, сорвались в дорогу. Воздух после дождя свеж, прохладен, бодрит путников. Слышался веселый гомон, легкие удары подкованных копыт о покрытую жиденьким ковриком темно-зеленого мха, перепрелой листвы, веточками землю.

В лес углублялись неспешно, как вдруг настроение стало беспричинно меняться.

Глава 7 (часть 2)

Оживление принялось медленно гаснуть, потешники смолкали, подавленные гнетущей, неизвестно откуда навалившейся на плечи, незримой тяжестью, словно увязли в дурно пахнущем гнилью болоте, а сверху к тому же медведь мохнатую толстую заднюю выпуклость усадил.

Сбоку хрустнуло, зашуршало, черная тень мелькнула промеж деревьев. Аветта удержала рвущийся из нутра звериный рык, все-таки человеку не положено по-звериному неудовольствие выказывать. Мавки, она всего-то на несколько деньков отлучилась, а эти бестии уже разбредаются.

Поганый запах гнили ударил по ноздрям, улетучился, Берегиня вздрогнула, слегка отодвинулась от Ярека.

Воздух потяжелел, сгустился, мох пошел жирный, сплошь затягивал изрытую мощными корнями землю. Из-за стволов, кустиков худосочной травы поблескивали крохотные глазюшки, только Аветта примечала, хмурилась.