Посмертник

Неужто всё-таки удалось незамеченными пройти – и им самим, и другим группам? Повезло…

Когда они перевалили через гребень небольшой лощины, в достаточном отдалении от немцев, где была назначена встреча всей группы, маг только и смог, что дрожащей рукой вытереть с лица пот. Причём пот холодный, противный.

И сейчас же Михалыч вновь взял его на прицел – спокойно, не торопясь.

-Да в чём дело? Товарищ старший лейтенант, что такое?..

Алёхин снова промолчал, а ответил Михалыч, уже безо всякого зубоскальства:

-Немец тебя держит.

У меня на такие вещи чуйка, да и видал я пару раз, как маги под чужую волю попадали. Ты сам не чуешь этого, ты сейчас мать родную не узнаешь, коли немец прикажет. А если чуешь и нам не говоришь…

Он выразительно повёл стволом.

Порошин едва не застонал. Видимо, северянин был скрытым, не обученным вовремя магом – оттого и «чуйка» у него взыгрывала. Только он за немца совсем не то принял…

-Это не немец, - попытался объяснить Порошин, - это совсем другое…

-Значит, чуял и молчал, - заключил Михалыч, а комвзвода поджал губы и протянул руку:

-Сдавай оружие, товарищ маг-лейтенант.

Или тебя силой разоружать придётся? И руки тоже давай, а то знаем мы вас, магов…

Руки ему скрутили умело и быстро, куском грязноватой верёвки, нашедшейся у Михалыча. Во взгляде Алёхина не было уже ни участия, ни сочувствия – а словно там заслонка задвинулась, скрыв всё человеческое. И всю дорогу он потом молчал, и остальные разведчики, отчитавшись, тоже шли молча – разве что с тревогой поглядывали в небо, где сегодня не было бомбардировщиков, но зато наплывали чёрные, клубящиеся тучи с молнийными проблесками – ни дать ни взять наступающее вражеское воинство.

И сам Порошин молчал. А что было говорить – оправдываться? Он уже попытался, спасибо. Теперь вся надежда на кого-то из коллег – а хорошо бы, конечно, чтоб посмертница помогла… Она-то знала, где они работали ночью, и что могло случиться на кладбище, она и духа углядеть сможет!

Голова у него время от времени кружилась, и сквозь рокот грома пробивались чьи-то призрачные крики, и дёргало болью пальцы и голову – но Порошин держался.

Он постарался припомнить всё, что рассказывали в институте об одержимости – мало рассказывали, если честно, почти ничего. Зато неожиданно вспомнил отрывки из какой-то немецкой переводной книги, изданной ещё в начале 30-х, задолго до войны и некогда попавшейся ему в городской библиотеке – в ней описывалась техника самогипноза.