Посмертник

И теперь Порошин в такт шагам твердил сам себе: «Я спокоен… совершенно спокоен… моя голова ясная… я сосредоточен на внешнем… я совершенно спокоен…» Он повторял это снова и снова, старательно таращился на траву, на небо, в спины шедших впереди солдат, и – странное дело – это помогало. Головокружение не ушло, но и не лишало больше Порошина сознания.

А вот для Алёхина, кажется, прекращение обмороков послужило лишним доказательством вины. По крайней мере, он даже не взглянул на Порошина, когда запирал его в каморке в дальнем конце бывшего сельсовета – просто втолкнул внутрь и запер дверь.

Каморка, судя по всему, некогда служила кладовой: по стенам висели покосившиеся полки из неоструганных досок, сейчас пустые и пыльные, и пахло здесь мышами и старой бумагой. Через крошечное грязное окошко под потолком пробивался слабый дневной свет.

Ждать пришлось долго. Интересно, думал Порошин, что разведчики доложили комполка? Что решит Климович – сразу расстреляет или отпишет дознавателям? Он, в общем, имел право отдать приказ и о расстреле, но вина Порошина доказана не была, разведвзвод вернулся в целости, в срок и с нужными данными.

Ничего на него не было, кроме «чуйки» Михалыча.

Однако же, этого оказалось достаточно, потому что мага из-под замка никто выпускать не спешил.

«Я спокоен… я совершенно спокоен… я дышу ровно… я сосредоточен на внешнем…»

Голова сейчас почти не кружилась, а все проявления духа, как было утром, свелись к сверлящей боли где-то за лобной костью. Кожа над этим местом словно бы воспалилась.

Порошин нашёл в углу обломок доски, сел на него и сверлил взглядом высокое окошко, чтоб не терять сосредоточенности. Вот оно потемнело, словно уже наступил глубокий вечер, вот над головой грянуло – и по стеклу побежали тонкие извилистые ручейки, капли застучали по крыше, словно тысячи крошечных барабанщиков, молнии засверкали с электрическим треском.

Интересно, как там в полку? В девятнадцать надо было выступать – наверно, уже всё готово? Какой приказ пришлёт штадив – сейчас всё, что мог полк, это дойти до немецкой линии и встать напротив.

Без артиллерии и тяжёлой техники о штурме и речи быть не могло… Как там печать, поставленная ночью на погосте – держится ли? Должна держаться!

«Я спокоен… я совершенно спокоен…»

Дождь то яростно хлестал по окошку, то, словно обессилев, утихал, и тогда до Порошина доносились невнятные голоса и звук мотора, но разобрать ничего определённого он не мог.

Наконец, когда уже совсем стемнело, в замке заворочался ключ.