Посмертник

Заклятие дёргает пальцы, но ещё рано, рано, рано! Только приближаются они, чародеи, не попал в сеть ещё тот самый огневик, который в Калинце по себе злую память оставил. А татары уже вокруг, вопят, визжат, кинжалы наизготовку – надо держаться, держаться, не дать им прежде времени себя с ног свалить.

Один сунулся было – едва ушёл от микифорова ножа. Эх, сеть заклятая в руке, не сплести им в ответ чар, не оттянуть скрученной в хлыст силой по напирающим крымцам. Ещё немного продержаться, ещё чуток!

И Микифор держится.

Пригибается, перекатывается, уворачивается, не даёт скопом навалиться. Пара стрел просвистела уже мимо уха, одна рукав рассекла, но боли он не чувствует. Ни боли, ни усталости, ни жгучего солнца. Держаться! Один татарин уже попробовал его ножа, другой – получил от души в колено, катается теперь по траве, визжит, за ногу схватившись.

Да только напирают крымцы, набегают, окружают, скоро не сдюжить ему, но покуда чародеи в сеть не попались – надо держаться, держаться, держа…

В первый миг ему кажется, что он оступился, в сусличью нору ногой угодил – вот подлость! Но в другой миг Микифор уже понимает, в чём дело – когда небо начинает заваливаться над ним, когда татары кидаются сверху, и даже уже боли нет, просто накатывают темнота и глухота, и нельзя вздохнуть, нельзя, не получается, и огненная сеть выскальзывает из пальцев.

В тот самый миг, когда он понимает, что не удержит её, и последняя угасающая мысль его о побратиме, о Матрёше и Аксюшке, о князе Василии – простите меня! – в тот самый миг сторожевое заклятие снимают татарские чародеи и среди них огневик, что в Калинце людей пожёг.

Этот долгий, мучительно долгий миг Микифор ещё живёт.

Последним, выворачивающим наизнанку усилием, во вспышке страшной боли – откуда только взялась! – он успевает самого себя сделать огненной сетью, вплетя свою уже освободившуюся душу в собственное заклятие.

Он сам становится искрящейся, жгущейся, смертельной магией.

Напрасно чародеи машут руками, стараясь содрать с себя жгучие нити, напрасно валятся с коней и катаются по траве, напрасно вопят – сеть сжигает их, затягивается, душит, лишает силы. Остаются от них только дымящиеся тряпки… Микифор, сам ставший заклятием, чувствует, как лопаются их жизни, точно надутые бычьи пузыри, как сила их питает частью его угасающие силы, и как души их уходят в холодный туман, в покой, которого ему никогда уже не знать.