Вопреки богам

Вторая фигура уже занесла длинный черный ритуальный нож над неподвижным телом женщины.

Она… Такая желанная и беспомощная… Бледная кожа, словно снег на вершинах гор, а по ней змеится огнем алый узор крови. Тонкие руки, сухими плетьми свисающие с жертвенного камня, и ни единого признака жизни. Как тогда, как там… Как тогда… Только вот сейчас все иначе!

Асмаррах на мгновение застыл, предоставив Гаруулу возможность действовать. Царский телохранитель и шпион медлить не стал. Свистнувший в воздухе короткий клинок вошел в шею существу с ножом и фигура, покосившись, начала заваливаться.

Тут уже «оттаял» наследник Самира, одним ударом отбросивший падающий на спину труп, а следующим отправив фигуру, державшую ребенка, в небытие. Маленькое детское тельце неуклюже вывалилось из разжавшихся рук, но было мгновенно поймано отцом. Ребенок дернулся и заорал, расправляя легкие. От этого крика царевич едва не выронил крохотное тельце, но ловкие руки верховной жрицы ловко подхватили дитя. Бледная прежде кожа младенца наливалась живым цветом.

– Милостью Великой Матери! – только и смогла охнуть женщина, глядя на распростертое на алтаре тело. На него теперь глядели все. Жрица – с ужасом, но со знанием дела, Гаруул и Наиль – с тревогой и страхом, а Асмаррах – словно громом пораженный.

– Она… – едва выдохнул царевич. Жрица, привычная ко многому, уже взяла себя в руки и пеленала слабо всхлипывающего новорожденного в край своей накидки.

– Пока жива, но мне нужно ее осмотреть. Прикажи своим людям подняться и привести сюда всех мудрых, всех, кого ты оставил в живых! – женщина с явным осуждением посмотрела на Асмарраха.

– У тебя сын, могучий воин, но надолго ли Всеблагая оставит его в этом мире – не знаю. Ты свершил убийство в стенах ее храма и, должно быть, навлек гнев на свою голову. Но я тебя не смею осуждать. Моя вина велика. Что повелишь делать дальше?

– Если ты можешь – спаси ее. Сына я заберу и позабочусь о нем. Не хочу даже знать о том, что произошло здесь, но эта женщина все еще владычица Кареша, – он протянул руки к ребенку, требуя отдать его.

Жрица вздохнула и уступила, запеленав младенца в свою белую накидку.

– Я виновата в этом. Ты предупреждал, но я не понимала, насколько твои слова серьезны. Она же избранная, божественный сосуд, и сделать такое… Прости, твои глаза видят дальше моих, я виновата перед тобой. Я виновата перед Всеблагой и Единой. Твоя жена содеяла страшное, но часть ее вины на мне!

В полутемную комнатку протиснулись две знающие.