Великий хиропрактик: начало.

Озадаченно поморгав на меня глазами, они застыли как вкопанные и со словами: «Во истину воскрес!» осенили себя крестным знаменем. Наверное, тот день был Пасхой.

Главврач же, по всей видимости, не сразу узнал в этом грязно-измотанном, исхудавши-искалеченном, плаксиво-верезжавшем сына заведующего хирургическим отделением, а вскоре, громко ахнув и поседев больше обычного, зачем-то трижды перекрестился и отведя в уголок вкрадчивым шепотом пожаловал мне полнейшую амнистию, даруя немедленное освобождение из больничной тюрьмы и велел отправляться домой встречать своего заботливого родителя, который с минуты на минуту должен вернуться из очередной командировки.

Несказанно обрадованный обжалованию несправедливого приговора, искреннее признаюсь, испуганно косящемуся на комиссию, главврачу в чувствах любви, переполнявшись на тот светлый момент меня до отказа и едва не расцеловав его разом побелевшее, сильно вспотевшее лицо, лечу навстречу дарованном мне свободе.

Стоило только выйти за дверь, тут же сталкиваюсь с шедшим профессором Берекли.

Сильно удивленный столь неожиданный встречей, мой добрый инквизитор опасливо посмотрел на кабинет главврача и, сцапав меня за грудки, протащил далеко поодаль, где крепко прижав к стене, вперился холодно-надменным взором в мое перепуганное напрочь лицо.

Я прекрасно знал, что профессор Берекли питает обильное пристрастие к незрелым юношам, но по сравнению с ними я был просто переростком!

Громко сглотнув, я прикрепко зажмурился в смиренном ожидании столь неожиданной участи.

Продержав целую вечность в напряженном ожидании, мой добрый инквизитор со всей силы сжал лацканы моего пиджака и резко отстранился.

В дилижанс меня не пустили, приняв за уличного бродягу, да я и сам понимал, что выгляжу как коренной житель злачных трущоб, причем, неоднократно изнасилованный. На протяжении же долгого пешего пути люди шарахались от меня в стороны и испуганно крестились. Консьержка нашего дома тоже шарахнулась и перекрестилась. Возможно, моя истинная сущность перестала быть тайной, и теперича они отчетливо торчали на засаленной макушке.

Прошмыгнуть мышкой мимо отцовской комнаты мне не удалось. Завидев меня, смущенно переминавшегося с ноги на ногу, мой заботливый родитель остолбенел с отвисшей челюстью. Если бы в тот момент он перекрестился, то я бы ничуть тому не удивился б.

На вопрос: «Где это меня так лихо носило?», я честно рассказал про все и даже показал свои иссиня-черные запястья.