Великий хиропрактик: начало.

- Эх, солдат… солдат… - только и сказал мой заботливый родитель.

Он человек действия, ведь на поле боя и не такое видывал!

Мгновением позже я уже старательно отмокал в ванной, развлекая себя скороговоркой: «Четыре черненьких чумазеньких чертенка чертили черными чернилами чертеж!..» и с большим интересом изучая огромные синяки на своих исколотых бедрах, затем долго и упорно отмывал грязную голову.

К счастью, педикулез обошел меня стороной. По всей видимости, заселившиеся было в раскудрявых дебрях моей буйной головушки головные вши саморучно скончались, в усмерть захлебнувшись в грязной засаленности немытых волос.

Лобковые вши пали смертью храбрых у мадам Жозефины. Бордель-борделем, но требуется подмываться до милых дам и после, ибо там знают, что hygiena amica valetudinis (лат. гигиена - подруга здоровью)! Не то, что в нашей Третьей городской.

Следующим утром я ехал на службу облаченный в свой классический фрак предназначенный для званых вечеров и торжественных мероприятий! С тихой грустью думал о своем повседневном синем костюмчике, который пал жертвой больничной санитарии.

Agnus Dei (лат. Агнец Божий)… Кишмя кишевши клопами, он был отвезен заботливым родителем в химчистку, а вместе с ним канула в лету и моя беспечная юность.

Мое почтенное приветствие мой добрый инквизитор отразил презренным хмыком и рявкнул мне готовить операционную.

Всю последующую спленэктомию я выслушивал откровенную брань в свой адрес. Все ж таки, профессор Берекли крепко разобиделся на мое излечение, да так разобиделся, что весь остаток дня смотрел на меня с лютой обидой и лишь отвал кроткие команды.

Странное ощущение лицезреть на себя угрюмую обиду без словесных доказательств. Безусловно, мой добрый инквизитор злился на то, что я отправился к главврачу, заместо того, чтобы просить именно у него одобрения на выписку, а возможно и мой заботливый родитель добавил свой строгий выговор от лица заведующего отделением.

Чувствуя себя полным стукачом и отъявленным предателем, я кое-как отработал этот бесконечно длинный день.

Сие неизгладимое чувство вины было воспринято моим заботливым родителем кроткой фразой: «Не переживай, солдат!», но мне оттого было ничуть не легче.

Полвечера и целую ночь я занимался тем, что упорно накручивал себя, перебирая различные варианты дальнейшего отношения ко мне моего доброго инквизитора. Ясно было одно, что если и завтра профессор Берекли будет со мной так же угрюмо-холоден, то я просто не выдержу этого.