Быть тварью

— Ну, я подумал, может быть, ты его винишь за то, что он завез тебя через перевал.

— Не виню. Он-то причем? Он не знал даже. Можно подумать, у вас в Империи каждый знает, чем за проход расплачиваются. Да большинство даже не слыхало про этот перевал. Обозы туда-сюда один дрянной человечишко организовывал, так Кхамбалия его и без меня пристрелил лет шесть назад.

С чайником Гайал ушел в ванную, потом вернулся побритый и умытый, спросил:

— А ты еще не бреешься? Сколько тебе лет?

— Кхамбалия считает, что мне около двадцати.

— Успеешь еще насладиться этим удовольствием, — сказал Гайал. — Между прочим, люди в Аштанхе уверены, что ты вечно юный и даже десять лет назад тебе было на вид шестнадцать.

— Мне бы их уверенности, — усмехнулся Шерман. — Я осознал себя лет шесть назад. Что было раньше, надо спрашивать у Кхамбалии или у або рода Данана. А то, что было со мной до Перевала — так и Кхамбалия не знает. Подобрали тифозного около железнодорожной станции, решили, что до Перевала доживу, а больше вроде и не надо. Выжил вот зачем-то.

— Неплохая карьера к двадцати годам, — заметил Гайал.

— Слагают... — Шерман фыркнул. Он расхаживал по комнате, в одной руке кружка с кофе, в другой — сигарета. — Сам о себе легенду не сложишь, кто позаботится? Жизнь здесь, в Котловине, довольно скучна, хорошие истории — на вес золота, в герои выбиваются парни, которым, прямо скажем, в героях делать нечего. Ну и я тоже решил попробовать.

— Зачем? — спросил Гайал.

— Ты на меня только посмотри. Тощий, болезненный, с заметной придурью, выгляжу намного моложе, чем нужно. А в этих краях физическая сила ценится. То, что у меня память хорошая — никому не интересно. Язык або знаю — так это скорее повод для подозрений, вдруг я тапа-або, аборигенский выкормыш, этих здесь больше боятся, чем самих або.