Тракт. Дивье дитя

Еще водка… 

     - Эка…

     - А Кузьмич, холоп примерный, и вовсе без души жизнь прожил, без души и умер. Ему смерти да потравы – в смех, он волка-вожака, Тихонова друга, застрелил забавы ради. Его лес казнить присудил – и казнил. 

     - А по мне, так Игнат у Федора – главная сволочь…

     Егорка вздохнул до боли в сердце.

     - Ах, кабы они назад в свой город уехали! Ничего бы, кажись, не пожалел, только бы…

     Лаврентий скорчил странную мину.

     - Может, и уедут. Как знать. А может, им поможет кто… убраться отсюда. Не горюй… лешак.

     Егорка вздрогнул и быстро взглянул – но Лаврентий улыбался чисто и весело. Как свой.

     Лаврентий дошел вместе с Егоркой до своей избы. Дальше, по тракту, к лесу, Егор побрел уже один. Он шел по деревне и все примечал: и мрачно судачащих у колодца баб, и суету у Федорова дома, и бобылок, дожидающихся у ворот, когда их позовут покойника обмывать, и Михея, который, размахивая руками, рассуждал о бренности сущего и неисповедимости путей перед поддакивающими мужиками… Никто, вроде бы, не паниковал и не бранился – над деревней, как снежная туча, висела тяжелая тревога, сдобренная унынием.

     Может, поразмыслят, думал Егор без особой надежды. Ни с кем из людей, кроме Лаврентия, не хотелось разговаривать, да и не ждал он, что кто-нибудь заговорит… а вышло, что заговорили уже у самой околицы.

     - Егор… - окликнул тоненький голосок. – Не знаю я, как по батюшке-то тебя…

     - Софроныч, - откликнулся Егорка машинально, погруженный в печальные мысли, но уже сказав, вздрогнул и мотнул головой.

     Перед ним стояла та самая молодуха, жена Кузьмы, за которую он давеча вступился в трактире. Егорка так и не узнал, как ее звать. Она была с ног до головы укутана в старый платок, поношенную овчинную шубейку и громадные валенки, будто шубейка с платком и валенками сами собой стояли на снегу – только розовый от холода курносый носик и несколько неровных белесых прядок торчали наружу.

     Егорка невольно улыбнулся.

     - Чего тебе? Как звать-то тебя?

     - Фиска…

     - Чего сказать-то желаешь, Анфиса Батьковна?

     Молодуха замялась и ее розовый нос тоже исчез в платке.