Тракт. Дивье дитя

 

     - Так… - пробормотала она еле слышно. – Я, чай, сама знаю, что дура… Ты уж не серчай…

     Егорка рассмеялся.

     - А я вот об том и не думал. С чего мне серчать-то на тебя? 

     Фиска неожиданно и отчаянно подняла голову, встретившись с Егором взглядом – личико жалкое и храброе одновременно, осунувшееся и обожженное ветром, а круглые серые глаза смотрят прямо. Егорка едва подавил внезапный порыв обнять ее, укутать тулупом, греть, как маленького зверя, греть, как озябшего лешачонка… Сколь лет-то ей?

     - Софроныч, - заговорила Фиска тихо и горячо, - ты вот что, ты обережно ходи.

Кузьма-то, слышь-ка, бить меня точно не смеет, но все грозится, свекор со свекровью со свету сживают – да Бог-то с ними, а вот про тебя Кузьма-то мужикам болтал, что ты как есть чертознай и убивец, и будто с каторги беглый злодей. Кто смеется, а кто и слушает. Как бы беды какой не было тебе.

     - Да пусть дурак болтает, - сказал Егорка, все улыбаясь.

– В ихнем доме-то, не ты, чай, дура, а вовсе другие…

     - Егор Софроныч, - Фиска вытащила из широченного мохнатого рукава тоненькую озябшую лапку, тронула Егорку за руку, зарделась, как маков цвет, - я, чай, сама ведаю, что ты никого не боишься. Я ж не без глаз, вижу, что ты на других мужиков вовсе не похож, оттого и… Боязно мне. Кузьма да Петруха, да Лука Щербатый, да мельников сын хотят тебя подкараулить да избить, а свекровка моя Антонида уж всем бабам пропела, что ты вовсе без совести, что с Матреной гулящей будто живешь и людей не стыдишься… Матрена-то на тебя всех собак перевешала с перепою – то ты, будто, из блудников блудник, а то, будто,  и вовсе не мужик, только с бесями и знаешься… никак сама не решит, как ей врать любее.

     Егорка слушал, улыбаясь, ломая замерзшую былинку, любовался Фискиной отвагой – и вдруг его бросило в жар от неожиданной мысли. Что отец мог разглядеть в маме, в смертной девке? А если такую же неожиданную самоотверженную храбрость?

     - Ну болтают, - сказал он дрогнувшим голосом.

– А тебе почто? Я чай, узнает твой муж, что ты мне говорила – беда будет. Ай, нет?

     Фиска запрятала соломенную прядку под платок.

     - А пусть, - сказала твердо, снизу вверх глядя Егору в глаза. – Я за него неволей шла. Отец со старшим братом меня продали за ведро браги, да двух овец, да двенадцать рублев денег.