Тракт. Дивье дитя

Не мог же Лаврентий заблудиться в десяти верстах от деревни? Конечно, нет. Вот же этот взгорок, поросший сосенками – уж версты полторы пройти и Броды будут.

     Лаврентий ухмыльнулся собственным мыслям. Хотел положить нож в сумку, но сообразил, что прекрасное лезвие прорежет ее, как бумажную. Так и пошел к дому, держа нож в руке. 

     Чтобы не потерять.

          Федор вернулся в Прогонную уже за полдень.  

     У него было отличное расположение духа.

Холодный, солнечный, туманный день был приятен ему, как холодный, настоянный на травах квас – совсем тот же кисловатый терпкий вкус и пряный запах, неожиданная радость и сильное ощущение молодой здоровой жизни во всем теле.

     «Как мне все удается! – думал он с удовольствием, идя через двор. – Умный человек везде найдет возможность пожить со вкусом. Забавно, забавно… жить забавно!» Он вспомнил, как Соня Штальбаум, заспанная, смешная и умилительная со сна, как помятый толстый сонный котенок, вытащенный из валенка, куталась в шаль, пила в постели кофе и смотрела на него преданным и влюбленным взглядом… Потешная дурочка, в сущности…

     Федор, улыбаясь, вошел в горницу.

На столе стоял самовар и чайная посуда; за столом, кроме верных опричников, обнаружился отец Василий. Вид у батюшки был встревоженный, он нервно похлебывал чай, гладил бороду – и в его лице, когда он поднял глаза на Федора, было более мрачной деловитости, чем обычной приветливости.

     Игнат курил с брезгливо-насмешливым видом. Иван Кузьмич, зеленовато-бледный, со страшными, черными подглазинами, доливал в чай рому и брякнул графинчиком об чашку.

     - Добрый день, батюшка, - удивленно поздоровался Федор, присаживаясь к столу. – А отчего это у вас вид такой… панихидный?

     - Добрый день, Федор Карпыч, - ответил отец Василий. – Иван Кузьмич мужика посылал за мной нынче спозаранку. Нечистая сила в лесу разгулялась.

 

     Федор хмыкнул.

     - Игнат, плесни-ка мне горяченького, а то я с холода… История! Если б вы знали, батюшка, как мне уже надоели эти сказки про леших! Куда не ткнись, отовсюду скулят: «Лешие, лешие!»,  - будто на этой блажи свет клином сошелся. Лешие, водяные, домовые – какие там еще? Кощеи, крылатые змеи, бабки-ёжки…

     Игнат коротко хохотнул. Кузьмич обиженно сморщился.