Тракт. Дивье дитя

Отец Василий покачал головой.

     - Как неверующий изволите рассуждать, Федор Карпыч.

     - Ну почему же, батюшка? – Федор высыпал себе в чашку горсть сахару и налил рому. – Я верую. Но по-моему, одно дело – вера, а другое – простонародные суеверия. Ну не изволите ли – лесной царь…

     Полное лицо отца Василия стало суровым.

     - Здесь не город, Федор Карпыч, - сказал он внушительно. – Здесь лес. И вдобавок, это кулугурское капище… сектантская молельня.

Вы думаете, что здесь, как в Петербурге, у вас, куда б вы не пошли, святые защитники имеются, что кругом лампы, машины – культура, одним словом? Нет, Федор Карпыч, тут у нас все в грехах, все в ереси. Одна церковь на десять верст, колокол, смешно сказать, на восемь пудов – чуть в лес отойди, и уж не слыхать благовеста, а вы говорите…

     Федор пожал плечами и принялся намазывать маслом сдобную булку.

     - Я все это понимаю, - говорил он, пряча скептическую усмешку.

– Я вижу: дикость, серость, тупой, неграмотный, невежественный народ, староверы-фанатики… но, может быть,  не стоит поощрять эти глупые бредни…

     - Да не бредни, - сердито перебил отец Василий, оставив в запальчивости обычную благостность и мягкость. – Не бредни, а уж Иван Кузьмич видел лешего. 

     Федор положил булку на стол, не донеся до рта.

     - Замечательно. А я и не думал, что глупость заразительна.

     - Напрасно вы так, - уязвленно возразил Кузьмич. У него даже губы задрожали от обиды. – Я вам когда еще говорил – дурное, поганое место. Вырубку нужно было святить, прииск, в доме молебен отслужить. Ладанку носить с Афонской горы…

     - Ну и как поживает леший? – насмешливо спросил Федор. – Кланялись ему от меня?

     - Я его застрелил, - буркнул Кузьмич.

     - А вот это уже серьезно.

Не хватает, чтобы ваши суеверия довели до уголовщины. Надеюсь…

     Кузьмич грохнул чашкой об стол.

     - Он был холодный, весь туманный. Я его застрелил – и он растаял, мертвое тело растаяло! Он был белый, высоченный, седой весь, а с лица – парень… Ой, да что! Не дай Бог кому-нибудь увидать такое! Не могло мне померещиться – я не один его видел! Не один, понимаете?!     Федор поморщился.