Дары веры

Сейчас она княгиня, а он монах, посвятивший себя Господу.

– Лучше бы я прыгнула со скалы, а не обманывалась пустыми надеждами! Лучше бы мне стать кормом зверью, чем терпеть всё это!

Самое страшное в этих словах то, что в глубине души он с ними согласен. Согласен с тем, что смерть подарила бы ей покой, взамен ежедневного страдания рядом с ненавидящим и ревнивым мужем, для которого изобретение новых мук для жены сродни игре, где он всегда выходит победителем.

Одно лишь вызывает несогласие – что умереть должна Тильс.

Его Тильс. Та самая, единственная... Маленькая принцесса! Ей он рассказывал сказки, когда зима сгребала дни в снежный мешок. С ней носился наперегонки по лесу, пока лето бродило по опьяневшим от солнца лугам, соревнуясь, кто больше соберёт грибов. Для неё добывал самые длинные сосульки с дворцовых крыш, чтобы сойтись в бою, как настоящие снежные великаны с мечами из звонкого весеннего льда. Для неё вызывал снежных козочек, чтобы они поскорее загнали осеннюю тоску под белое покрывало. Даже любовь к Творцу не могла вытравить из его сердца ту часть, что была ею.

– Скажи – зачем он так ненавидит меня? – спрашивает она, когда беззвучные рыдания стихают.

Она не произносит имени. Но он знает, речь не о князе, который ненавидит женщину, посмевшую накануне венчания заявить ему, что любит другого, а его презирает за двуличие и стяжательство. Будучи исповедником не только жены, но и мужа, старший пресвитер множество раз слышал от князя эту историю, а обвинения в колдовстве – ещё чаще.

Ещё отец Энио знал – Тильс ещё во дворце потому, что князь любит её доходы и мечтает объединить княжество под своим венцом. Пока его тесть продолжал сидеть на троне, там, в горах, Тильс ничего не грозило. Но после смерти отца ждала одна дорога – на костёр. С радостного согласия народа её сожгут как ведьму, несмотря на то, что десять лет не покладая рук она радела об обустройстве княжества и города – о создании лечебниц, о ремесленных школах, о приютах для сирот.

..

Не раз он вопрошал Господа о несправедливости к женщине, что никак её не заслуживала. Но ответа не получал. И, конечно же, догадывался почему, но и с необходимостью её отпустить не мог смириться.

– Если ты оставишь меня, – бросила она на прощание, – мне незачем будет жить.

И ушла. Оставив на прощание пьянящий запах горных фиалок. И боль. Жестокую, острую. Но ничуть не сильнее, что приходилось испытывать ей самой.

Мали убрала руку.