Гуннхильд

Перестал разбирать, отплакавшись, смирившись и покорившись. Нога оступилась, и я кубарем покатился по невесть откуда появившемуся склону. На этом про потерю глаза можно закончить… Что ты хочешь от мальчишки? Он грязный, голодный, несколько раз обмочился. И устал бояться, что его заломает медведь, чудящийся ему в каждой тени. Медведь или кто похуже…

Пусть лучше склон выбивает ему рёбра окаменевшими корневищами и отрывает лоскуты со штанов и рубахи. Что-то очень больно распарывает лицо, и глаз немилосердно чешется.

Дальше мне вспоминается дикая, невозможная боль и то, что я куда-то шёл.

Я проснулся дома, в постели у печи. Раны подсохли, а с глазом стало понятно, что он не различает ни света, ни тени. Все меня жалели, пока я не сказал, что моя старшая сестра Валка назавтра умрёт. Отец отвесил мне затрещину прежде, чем я осознал смысл слетевших с языка слов.

Меня часто просят поведать о смерти, но не спрашивают, что есть сама смерть.

Иногда ко мне во снах приходит Страна-Мёртвых. С предсказаниями это никак не связано. Предсказания приходят в нашем мире, чему ты неоднократный свидетель, а сны всегда сны. Они — это ответ, правильно ли я истолковал увиденное:

«Ты увидел и сказал, Тове-Торвальд, — Кто-то словно смеётся надо мной. — Но на самом деле всё совсем по-другому».

Мол, ты глупый, и мы покажем, какой ты глупый… В здешних ледниках такое снится чаще. Наверное, потому что они и есть Страна-Мёртвых.

… Я будто слепой на оба глаза, либо с плотной повязкой поверх них. Но вижу, как до самого края мира тянется бестравная пустошь, светящаяся как в белые ночи. Небо давит так, что тяжело поднять голову. Галька под пятками шуршит оглушительно — столь густо покрыта она инеем.

Меня ведёт Калма. Она то маленькая, сухонькая, то огромная и горбатая, а платье у неё всегда тёмное. Я цепляюсь за её широкую ладонь, бегу вприпрыжку, будто ребёнок за бабушкой. Она переваливается с ноги на ногу, отчего на цепочках на шее и пояске непрерывно звякают ключи.

Мы видим холм, на вершине которого накрыт большой стол. У стола стоит женщина в трепещущей тускло-красной накидке.

Из-под накидки развеваются длинные, блестящие, хотя и редкие кудри. У горла белеет придерживающая накидку хрупкая рука, вся в жемчужных кольцах.

— Динь-динь, — позвякивают ожерелья и браслеты женщины. Звон их тоньше и благороднее, чем у всех цепочек бабки Калмы.

Женщина бесконечно как красива.