Король русалочьего моря

Уголки узких губ Одили снова изогнулись в легкой улыбке, а тонкие бледные пальцы шевельнулись, пожимая руки Беллы в ответ.

— И тебе спасибо. На самом деле все хорошо, не переживай. Я понимаю, это… неожиданно.

Они еще помолчали. Через открытое окно раздавались снизу голоса, потом из коридора — шаги, но к ним никто не заявился больше требовать ответа, а самим идти и выяснять ничего не хотелось, слишком хорошо так было сидеть, когда из окна доносился теплый ветерок.

— Кстати, — нарушил это благостное молчание Адриано, — скажите, а кто-нибудь знает, почему у нас еда сплошь на меду?

Глава 7.

Черный человек

Она сидела на пожухлой траве, усыпанной золотистыми листьями, и задумчиво грызла яблоко.

Еще не кончился октябрь, а яблоко было уже мягковато. По неизвестным причинам, на яблоки — да и ягоды, и грибы — никакие воля, вера и право не работали. Никакие изыскания, никакие усилия не могли сохранить урожай лета и осени до весенних костров; сделать так, чтобы плоды не гнили — можно было, а вот чтобы сохранялись крепкими и хрустящими — никак.

Как и с деревьями: предохранить от мышей и болезней — да, а вот сделать так, чтобы деревья плодоносили, невзирая на снег, не выходило.

Нет, на трюки хватало: вот буквально на первом уроке теории Искусства, что был у них почти два месяца назад, вспыхнувшая огненным ручьем фраза выманила из тонкого ростка прекрасное дерево, в одночасье покрывшееся сначала белокипенным цветом, а потом густо-красными плодами. Но, как пояснил им учитель по новому предмету, седоволосый баск с иронично изогнутыми губами и грустными, темными, как маслины, глазами навыкате, ничего не дается просто так.

Яблоки им остались, но яблоня так же стремительно засохла — и росток, который мог бы ей стать до того, как его коснулась властная воля человека, погиб навсегда, использовав в одночасье все силы и соки, отпущенные ему на долгую жизнь.

Миру можно помогать, но нельзя насиловать, негромко сказал профессор Айтор Мендиальдеа. Нельзя ради минутной прихоти искажать его законы.

Кто бы их ни придумал, они непреложны, и все, что мы можем — это как вышивание: вплетаем свой узор, всегда помня, что ткань должна остаться в сохранности.

Кстати, он и в самом деле вышивал. Направленная к нему на ориентацию Одиль подошла к нему в сад у учительского дома и увидела: он сидел перед огромным хрустальным окном, улыбаясь голосистой ссоре пары зябликов, не отрывая глаз от растянутого перед ним полотна.