По справедливости

На полу валялась содранная с Кати одежда, а сама девушка, голая, с завязанным ртом, лежала на спине на лавке. Глаза были закрыты, но из них сами собой текли слёзы — девушка беззвучно плакала. Иван сидел на вытянутых руках Кати, придавливая их тяжестью своего тела, и беззастенчиво лапал девушку за грудь. А между ног Кати примостился сопящий Тимофей. Вот он всхрапнул, фыркнул, плечи обмякли, а на губах заиграла самодовольная улыбка. Отодвинувшись, он сказал брату:

— Давай теперь ты. А я подержу.

Ивана не надо было просить дважды: он тут же вскочил и трясущимися от нетерпения пальцами стал снимать штаны.

… Когда всё закончилось, оба брата умылись и привели себя в порядок. Тимофей даже хозяйственно поднял и поставил рядом с печкой упавший во время борьбы ухват. Всё это время Катя сидела на полу, приоткрыв рот, и смотрела в стену пустым, ничего не выражающим взглядом.

— Ты это, не обижайся. Ну потискали, подумаешь. Нечего было ночью окна раскрывать и свет зажигать, — стоя в дверях, сказал Иван.

Тимофей молча пихнул его в спину — иди, мол, уже.

И через мгновение оба вышли из избы, перемахнули через забор и растворились в ночной темноте.

Катя с трудом встала, и её всю затрясло, заколотило; она даже не рыдала, а выла — тихо, но горько и отчаянно, как зверь в капкане.

Выбежав голышом во двор, девушка бросилась к бочке с водой и стала мыться. Она тёрлась молчалкой остервенело, до кровавых ссадин, будто хотела смыть, содрать с себя всё случившееся, и плевать, что заодно с кожей.

Вернувшись в избу, Катя оделась и легла на печку, но не уснула, а то тихонько плакала, то шептала, будто в горячечном бреду:

— Порченая я теперь… Гулящей назовут… Не возьмёт никто… Думала, матери опорой буду… Дура, зачем открыла?.

Тем временем серые предрассветные сумерки уже сменили черноту осенней ночи. Катя слезла с печки и, шатаясь как пьяная, пошла в сарай. Там девушка отыскала верёвку покрепче, и, сделав петлю, перекинула её через потолочную балку…

…Вода в плошке перестала светиться, по ней прошла сильная рябь.

Душа Кати показала всё, что могла.

Ведьмак считал себя человеком толстокожим и к чужой беде нечувствительным, но от увиденного и ему стало не по себе. А каково матери!..

С опаской ведьмак повернул голову и посмотрел на Евдокию.

По её подбородку текла струйка крови: женщина прокусила себе нижнюю губу, но даже не замечала этого.