По справедливости

Лицо побагровело, глаза горели безумным огнём. Всё её тело напряглось как струна.

Ох, что-то сейчас будет!..

— КААААААААТЯ!

От вопля Евдокии вспорхнули с деревьев сонные птицы, заметались в воздухе с заполошными криками.

Вся тяжесть потери, тоска, боль, ярость от увиденного — всё слилось в ядрёную смесь, затопило разум и рвалось наружу. Как бы ни была сильна духом Евдокия, как бы ни крепилась, она не смогла сдержаться. Да и кто бы смог… Её накрыл нервный припадок.

Женщина рухнула на колени, оглушительно завыла и покатилась по земле.

— Тьфу ты, чёрт! — ругнулся Ефрем. — Пора удирать.

Но серебристое облачко с лицом Кати ещё висело над жаровней, “пришитое” зачарованной иглой.

— Спасибо тебе, Катерина. Спи спокойно. И за мать не бойся — она справится.

Ведьмак поклонился душе девушки низко, до земли. Взяв заговорённый нож, Ефрем разрезал нитку. Облачко тут же стало растворяться в воздухе и через мгновение исчезло.

Погасив костёр и вылив остатки зелья в траву, Ефрем разобрал жаровню. Ножи — на пояс, вещи — в сумку. Вроде всё… Но что делать с Евдокией?

Быстро её в чувство не приведёшь, а надо удирать, и поскорей. Не ровён час, услышат её крики…

Ведьмак на мгновение задумался, а потом забормотал:

— За морем-окияном, за островом Буяном, стоит бел-горюч камень…

Пальцы на левой руке Ефрема засветились холодным синим светом. Он сжал кулак, а потом распрямил пальцы, посылая свет в бьющуюся в рыданиях Евдокию.

Синие искорки окутали женщину, и тотчас наступила тишина. Евдокия раскрывала рот, но из него не выходило ни звука.

“Люблю заклятие безмолвия!” — с удовлетворением подумал Ефрем.

Ведьмак вынул из кармана стеклянную бутылочку и открыл её. Запахло мятой, вперемешку с чем-то кислым и почему-то — горелыми перьями.

Ефрем взял Евдокию за плечи и хорошенько встряхнул. Она ойкнула и послушно села, но глаза по-прежнему смотрели сквозь ведьмака, и взгляд был совершенно безумным.

— Пей! — не терпящим возражений голосом сказал Ефрем и протянул бутылочку. — До дна пей, быстро!

Взгляд женщины слегка прояснился. Пока она пила зелье, Ефрем нервно оглядывался по сторонам и переминался с ноги на ногу.

Такой крик, такой выплеск страдания, могила самоубийцы рядом и чары, призывающие и удерживающие душу… Удивительно, что на такую лакомую смесь ещё не явился кто-то пострашнее встречника.