По справедливости

Кто-то пел, кто-то шутил и рассказывал истории, кто-то крестился, глядя на небо и смиренно принимая непогоду. А кто-то и горячительными напитками баловался.

…Трое молодых мужчин расположились в большом сарае. На деревянную полку они постелили чистую тряпочку и на ней разложили закуску: чёрный хлеб, варёную картошку и несколько варёных же карасиков. Рядом поставили крынку, от которой тянуло сивушно-медовым запахом, и кружки.

Предвкушая, как сейчас выпьют и закусят, парни выкатили пеньки, оставшиеся от распилки брёвен, и уселись на них, как на табуреты.

— Ну, разливай, Ваня! — сказал Тимофей Бучалин. Именно в его сарае всё и происходило.

Верный Иван взял крынку и плеснул всем по чуть-чуть, потом протянул каждому кружку в руки, а свою взял последним. Оба гостя с ожиданием посмотрели на хозяина: мол, скажи что-нибудь.

— Давайте выпьем за хорошую погоду! Чтобы побыстрее распутица закончилась, — сказал Тимофей.

— Да-а-а-а! — дружно поддержали гости и сдвинули кружки.

Выпили, крякнули, закусили, выпили ещё раз.

Неугомонный Иван стал рассказывать историю, как летом в соседней деревне поймали юнца из чужого села, который подглядывал за купающимися девками. Наглеца отстегали крапивой и надавали тумаков, чтобы впредь вёл себя прилично.

Все посмеялись, потом Тимофей стал рассказывать, как ездил в Рыбинск на ярмарку. Иван поддакивал, а вот третий участник застолья в сарае помалкивал и говорил только тогда, когда к нему обращались, или когда промолчать было совсем невежливо.

Этого третьего звали Семён Кипаев.

Он был другом и соседом Ивана, но, в отличие от него, был парнем медлительным, тихим и довольно скромным. Семья его жила небогато, и здесь, у зажиточных Бучалиных, он чувствовал себя неловко. Он и идти-то сюда не хотел, но Иван уговорил.

Выпили ещё по одной, закусили и снова завели разговор.

— Тимох, а чего мы в сарае сидим, не дома? — спросил Иван. — Чай, дома-то теплее, уютнее.

Он хотел было пошутить что-то вроде: “Мы что, Алёниной кочерги боимся?”, но, помня о буйном нраве двоюродного братца, промолчал.

— Да батяне моему нездоровится, — с досадой и беспокойством ответил Тимофей. — Спиной занедужил, лежит на печке злой, как чёрт. Ну его…

Иван понимающе закивал, а Семён степенно сказал:

— Здоровья Кузьме Егорычу!

— Ага, — кивнул Тимофей. — За это и выпьем!

Сказано — сделано. Время за выпивкой и разговорами летело незаметно.

В голове шумело, очертания предметов потеряли чёткость и поплыли.