Царица книг

Фритулаф представил, что получил заказ на эмалевые украшения для каждого из евангелистов, в которых они станут щеголять на Небесах, и чтобы одному пред другим не стыдно было. Он выписывал букву, изгибая её, продолжая её линии усиками, переплетая усики, разделяя внутреннюю поверхность буквы на части и заполняя части разнородным орнаментом, заливая между перегородками разным цветом. В конце концов пусть цари земные рядятся в материальное, всё будет прах и тлен, а святые могут рядиться в краски, как в образы, каковые образы, раз будучи созданы — нетленны.

Рассуждая так, Фритулаф щерился довольно. Если и была в том ересь, он все равно никого не смутил бы ею, поскольку был нем.

Эдфрит был доволен. То есть особенно он это не выказывал, будучи постоянно занят за себя и за игумена, но работа Фритулафа определенно отвечала его желанию сотворить нечто такое, чего не было до сих пор. Инсипиты играли красками, как торжественный убор — самоцветами, и сделали книгу в тысячу раз лучше!

И тогда Фритулаф приступил к исполнению символа хризмы4.

По замыслу его, эта «брошь» должна быть самой величественной и роскошной, поскольку никто не должен сравниться с Ним. Буквы заняли всю страницу, словно облаченный в багрянец Царь, увенчанный тяжелой золотой короной с зубцами. Прочие буквы, латинские и греческие, были мелки, как слуги, и суетны. И всё время, покуда Фритулаф работал над этой страницей, он ходил к молитвам, общим и келейным, с особым усердием, потому что ему казалось, что взор Царя обращен на него, и что он ничто без Его поддержки. И что он омыт светом.

После чего Эдфрит поручил Фритулафу сделать канонические изображения четырех евангелистов.

Этельвальд застал его в ступоре, сидящим сложив на коленях руки, с взглядом, устремленным в пространство. Поскольку он никогда Фритулафа таким не видел, и поскольку в таком случае следовало на него донести, как на празного, Этельвальд принялся его тормошить и выспрашивать. Говорить Фритулаф не мог, но трясущимися руками начертал по восковой табличке: «Я не умею рисовать людей».

— Да как такое может быть? — изумленно воскликнул Этельвальд. — Вот это всё можешь, а людей вдруг не можешь? Что в них такого, в людях? Две руки, две ноги, два глаза. Вон вокруг десятками ходят, чай не птицы волшебные, которых никто не видел. Ну давай я пред тобой сяду, а ты с меня срисуешь...

Вид Фритулафа все так же был крайне далек от воодушевления.