Подножье тьмы

Она измучает его и не даст ему ничего. Она все заберет себе. Он будет задыхаться, целуя ее всю – от коричневых сосков до щиколоток, он будет, задыхаясь, шептать ей о ее потрясающей географии, им еще по-настоящему не изученной, он будет вышептывать географию ее тела, и все равно все достанется только ей.

Ему – ничего.

Иногда он думал, что так и должно быть.

– Кофе… Может быть, кофе? – она и впрямь к чему-то прислушивалась. – Ты сваришь кофе?…

Он кивнул.

Накинув халат на голое тело, он долго возился на кухне, злясь, что кофе не был помолот, а молоко в холодильнике стояло уже два дня.

Но и злясь, он не забывал о тонкой руке Симы, о ее ноге…

К черту!

Он спросил, не выходя из кухни:

– Ты когда-нибудь пригласишь меня в гости?

– В гости? Зачем?

Он вернулся в комнату с чашками и с кофейником.

Поза Симы не изменилась, просто она раскинулась еще свободнее.

Он подал ей чашку.

Она взяла ее одной рукой. Он старался не видеть того, чем занимается другая. Он горел от ее запрокинутого лица, от ее внезапно севшего голоса.

– Я хочу… – сказал он, пытаясь объяснить свое и впрямь несколько необычное желание. – Я хочу увидеть, в каком доме ты живешь, какой посудой пользуешься… Может, у тебя живет злобный пес, из тех, что приравниваются к холодному оружию… Я хочу знать, какие занавески висят у тебя на окнах, на каких простынях ты спишь, в каком халате выходишь из ванной, какие книги стоят на полках…

– У меня мало книг…

– А чего у тебя много?

– Наверное, ковров.

– Как выглядит твоя кухня?

– Не знаю… Наверное, скучно…

– Черт возьми… – сказал он, разозлившись, но, поставив чашку, она узкой ладонью прикрыла ему рот. От ладони сладко пахнуло потом и еще каким-то, неопределенным, неопределимым, но странно волнующим ароматом.

– Ты изменял жене? – медленно спросила она.

Взгляд ее оставался безучастным. Он не смог бы поручиться. что она слышит его.

Он простонал:

– Зачем тебе?

– Сколько лет ты прожил с женой?

– Почти шесть.

– Она тебя бросила?

– Она от меня ушла.

– Значит, бросила. Ты изменял ей?

Ее рука не успокаивалась.

Шурик страдал.

– Я изменяла всегда… – ее голые ноги вытянулись по дивану, грудь и живот напряглись.