Китовая пристань. Наследие атамана Пугачёва

Нары с тюфяками, полуразвалившаяся печь в углу, стол из грубых досок с двумя лавками, ведро для параши – вот и весь обиход жалкого приюта уголовников империи. Идущий следом за сидельцами конвойный, устав ожидать, пока все войдут в тюремную избу, громко и нетерпеливо закричал:

– Шевелись, страдальцы, двигай телесами! Обед у меня, обед уже стынет. Идёте, как к куму на блины.

– Ишь какой нетерпеливый, мы же все братья во Христе. Не торопи, ногам больно – колодки не валенки. В них не мягко! – крикнул ему в ответ один из сидельцев, тот, что был самым старым, без ноздрей и со сломанным ухом.

– Братья! Какие мы братья?! Государев солдат сиделому псу братом быть не может. С вами, как с собаками: одной рукой мосол кажи, а в другой плеть держи. Эх, Хлопуша, смерти на тебя нет, всё забавничаешь, – громко засмеявшись, ответил всё тот же конвойный.

– Погодь, сволочь! Бывает, даже волк всех овец собрать не может. Придёт ещё наша песня, – заворчал всё тот же каторжный.

Сказал он это тихо, так, чтобы солдат не расслышал. На его измождённом лице появилась ничем не скрываемая ненависть. Желваки нервно заиграли, седые брови заходили ходуном, заставляя играть буквы «В», «О», «Р», «Ъ» молчаливый и ужасный танец презрения.

Все шестеро арестантов, устало и натужно ковыляя, вошли. Дверь за ними закрылась, с другой стороны послышались лязг закрывающегося замка и шаги уходящего конвойного.

– Ты бы, Хлопуша, потише болтал. Хочешь, чтобы шмон нам устроили или прогулки лишили за угрозы охране? Так, что ли? – злобно спросил один из сидельцев, играя кадыком на худой синюшной шее.

Это был Жердяй, беглый солдат, неоднократно сидевший в тюрьмах и острогах. Базарный вор, конокрад и тайный разбойник, промышлявший грабежами на дорогах. Его подозревали в нескольких убийствах торговых людей на уральских трактах. Однако пока бездоказательно, так как живых жертв не имелось. А товарищей по грабежам и убийствам никак найти не могли.

Следователи подозревали, что он их время от времени менял. Возможно, лишал их жизни, закапывая в тайге, и заводил новых. Поэтому и осудить на каторгу возможности не имелось. В связи с чем и держали его по разным острогам уже больше двух лет.

Был Жердяй выше всех ростом. Одет получше и выглядел поздоровее. Видимо, поэтому желал претендовать на особое место в иерархии арестантского мира этой избы-камеры, стоящей на оренбургской земле.