Фёдор Басманов. Опричная жар-птица. Книга первая

Горькое осознание заставило громко вскрикнуть, снова вспугнув белозерскую птичью тишину.

Всё, что нужно у боярина узнал. И что не нужно – тоже. А имя – то его и не выспросил. Когда завязалась меж ними внезапная дружба, длившаяся всего несколько дней, искалеченный, избитый, но гордый, помня сквозь обморочное сознание, что представлял из себя ещё совсем недавно, опальный имя своё называть отказался.

– Узнаешь по сроце[8 - В срок]. Все вы ещё узнаете, услышите обо мне – вспомните. Даже кто не захочет.

– Я бы помолился – робко попросил тогда Меркуша – Отсюда не выйдете. Никто уже не выходит.

– Неужто Господь без извода[9 - Извод – список] не разберется? – дерзко спросил боярин – Дьяк он что ли, Господь твой?

– Страшно, точно еретик говорите – смутился молодой тюремщик – От имени своего отрекаетесь? Или от Господа?

– Он сам… От меня отрёкся.

– Что ж за беда-то такая – вспоминая этот разговор, прошептал юноша – Не по-людски. Всё не по-людски.

Держась за борта лодки, Меркуша отчаянно посмотрел на небо.

Ставшее почти серым, оно набирало холодную высоту. Вода давно сомкнулась над телом, исчезнувшим в глубине Белого озера.

Мокрый, продрогший, в прилипшей к телу одежде, юноша налёг на вёсла.

Отплыв несколько метров, остановился, чтобы перевести дыхание. Словно раскалённый прут воткнули между рёбер, когда на поверхности воды показалась размотанная невесть какими силами, мешковина. Завязали в три оборота, узлов не счесть!

Поднявшись из чёрной глубины, ткань распласталась на озерной поверхности, похожая в темноте на два крыла.

Меркуша осенил себя крёстным знамением. Первый раз за свою недолгую, но полную грязной работенки жизнь, он увидел, как человек и смерть в последнем честном ристалище не принимают друг друга.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ДООПРИЧНАЯ

Глава первая

Платье из красного кармазина

Преображение Господне, Яблочный Спас

август 1563 год, г. Переславль – Залесский

Незадолго до рассвета, когда шелест ночного холодного ветра стих, Переславль-Залесский наполнился звуком падающих яблок.

Созревшие в этом году задолго до Спаса, отяжелевшие от сока, они срывались с веток и тут же становились добычей всякой живности. Первые в году, самые сладкие и желанные, не успевшие надоесть ни живности этой, ни людям.

Солнечные лучи не подсушили росу на растопыренных листьях копытня, а яблочный дух потёк над городом.